Йана Бориз – Флоренций и черная жемчужина (страница 3)

Барышни бурно переживали гибель степных возлюбленных. Томная и не в меру впечатлительная Глафира Сергевна Полунина украдкой вытирала слезы. В свои двадцать два она наконец-то обзавелась женихом и от особенных переживаний заметно похудела. Прежде наливная, тугощекая, теперь превратилась в поджарую. Серые глаза слишком часто заволакивались влажной пеленой; впрочем, это ей шло. Для нынешнего суаре она гладко причесала свои тонкие пепельные волосы, оставив только редкую, прелестно завитую челку, чтобы прикрыть не вполне чистый лоб. Милое, но слегка глуповатое лицо портил нос уточкой, однако, коли жених уже сыскался, о том не следовало беспокоиться.

На роль будущего супруга барышни Полуниной записался некто Иван Спиридоныч Пляс – доблестный кирасирский поручик, высоченный деревянный молодец с редкими усами и сонным взглядом. На него пожалели цветов: все сливалось в единую тусклость. Но Глафира Сергевна находила его интересным и гордилась, что в скором времени станет госпожой Пляс. Их венчание наметилось на конец лета, совсем скоро. Потом молодых ждал полк где-то на окраине империи, поэтому сих господ предстояло потерпеть совсем недолго. Впрочем, касательно дальнейшей службы имелись кое-какие сомнения – не исключено, что ратные подвиги принесли господину Плясу не только шрам на переносице, но и небольшую деревеньку где-то в приграничье.

Взгляд Флоренция не удержался на невзрачном кирасире, соскользнул сам собой. Между тем, если избрать для портрета Глафиру, то потом придется стараться и над Иваном Спиридонычем. Оного не желалось.

Ближе всех к облюбованной художником оттоманке расположился Петр Самсоныч Корсаков – еще один родственник Елизаровых. Он, как обычно, жевал, склонясь гречишной головой над столиком с закусками. Отец его, Самсон Тихоныч, приходился дядей Семену Северинычу и Зинаиде Евграфовне, то есть сам Петруша делался им кузеном, но значительно, просто до неприличия младше годами. Ему исполнилось двадцать три, а тем уже за полста. По этой причине и помещик, и помещица грешили против правды и называли его племянником. Рыхлый, сонный и несметливый – таким получился наследник богача Корсакова. Изжелта-зеленоватые глаза ущербно умельчались на широком его постном лице, нос примостился картофелиной, бледный рот расплылся.

Флоренций уже сподобился прежде нарисовать Петра Самсоныча, нынче просто разглядывал. Как ни странно, но именно тот больше остальных обрадовался прибывшему Алихану и с первого дня не отходил от него. Степняк же, согласно своим традициям, видел родича во всех, кто так или иначе связан с домом мужа его пятиюродной тетушки, потому едва не лобызался с неуклюжим Петром.

– Давайте вернемся к привычным мотивам, господа. – Антон Семенович Елизаров, почувствовав перемену общего настроения, с улыбкой встал, снял нагар со свечи, разлил вино по бокалам. Будучи хозяином, он следил за тональностью в небольшой компании.

Тут бордовая капля некстати упала на белоснежную шелковую блузу. Еще бы чуть-чуть, самую малость, и пятно досталось бы алому жилету, так нет же – обязательно испортить непорочную белизну!

Единственный сын и наследник Семена Севериныча и Аси Баторовны уродился славным повесой. Он числился в полку, но по ранению лечился в родной усадьбе. На самом деле никакой раны не наличествовало – ради красного словца он предпочитал так именовать падение с лошади. Антон картинно хромал и театрально жаловался, тешился вниманием публики и особенно дам. Его превосходная горбоносость добавляла лицу романтики, а смешливые карие глаза – сумасбродства. Обругав коварное винное пятно, он снова развалился в широком кресле нога на ногу, с трубкой в руке, хоть и не научился курить, а табаку в доме не водилось. Разумеется, Флоренций уже писал его портреты, и не единожды. То же касательно прелестной Александры Семенны.

– А есть ли прок в такой любви? Чтобы до смерти? – спросила Алевтина Васильна Колюга.

В ней все опасно приближалось к чрезмерности: огромные очи в непомерно глубоких глазницах, светлые, до детской прозрачной белесости, волосы, аккуратно заостренные скулы, безупречный профиль римской статуи. Она сидела аккурат против Александры Семенны, зеркалила ее красоту своей. Флоренций пригляделся внимательнее и понял, что сочетание глубочайших глазниц и смелых скул – выгодная находка матушки-природы.

Сашенька обращалась к ней на просвещенный манер – Тина, и Флоренцию очень нравилась подобная простота. Вроде между барышнями водилась дружба, хотя о каких приязненностях могла идти речь, когда одна – наследница прославленного коннозаводчика Елизарова, а вторая вместе с братцем пожаловала на незначительное суаре в присланном за ней по широте души экипаже Антона? У Алевтины Васильны оставалась надежда только на свою редкую красоту, что вскружит голову какому-нибудь достойному бездельнику приличной фамилии. Надо заметить, многие господа неподатного сословия заглядывались на ее изысканную белокурость, но почему-то никто не спешил отвести под венец. Наверное, все сплошь меркантильные: привыкли сначала считать приданое, а потом уже искать счастья. Что до портрета, то изображать ее представлялось трудной задачей – слишком много белого, мало цветного.

Братец Алевтины Васильевны не удался лицом: кривоват, с подергивающимся ртом, шишковатым носом. Такие же, как у сестры, глубоко посаженные глаза смотрелись на его лице инфернально. Будучи детьми разорившегося и рано скончавшегося то ли полковника, то ли ротмистра, Колюги сызмальства воспитывались у незамужних теток, а те уж не жалели сил на муштру. Став чуть взрослее, брат с сестрой поспешили сбежать из-под опостылевшей опеки: он поступил в полк, она устроилась компаньонкой к генеральше в обозе армии Третьей коалиции. Как это удалось – тайна за семью печатями. Наверняка не последнюю роль сыграл авторитет папаши, или необыкновенная прелесть юной Алевтины, или талант Алексея Васильича умело приврать. Впрочем, выбравшись за границу, молодой офицер сразу же разочаровался в военной кампании, а его сестра так и не приискала выгодную партию. Они пространствовали несколько лет по шумным европейским городам, не добыли удачи и решили вернуться домой, осесть. Движущей силой, направлявшей дорожную карету на восток, в родную сторонку, являлась, конечно, Алевтина Васильна. Девичий век короток, в двадцать барышне требовалось устроить судьбу. Притом Алексей Васильич с опаской и разочарованием отдавал себе отчет, что сестрица не удалась нравом. Нет в ней кротости, холодна, жеманна, слишком требовательна и не умеет скрывать опрометчивых надежд. Тем и отпугивала. Кавалеры чувствовали это и быстро исчезали из виду. Ей бы похитрее подойти, да не с того боку, а этак…

Услышав фразу Колюги про любовь и смерть, Анна Ферапонтовна Кортнева, сестра Георгия, закатила глаза и прижала к груди донельзя тощие руки. Ее вообще отличала необычайная худоба, да еще при маленьком росте: ключицы воинственно торчали из ворота, щеки впали, будто она все время сосала пастилку, для талии любой корсет оказывался велик. Тем не менее ее не оставляла всегдашняя энергичность, порывистость, сиречь тщедушность комплекции не мешала проявлять масштабную нравственную конституцию. В свои двадцать четыре года Кортнева успела обвенчаться, пожить счастливым браком и овдоветь. На самом деле она носила имя покойного мужа – Стародворская, но приятели прежних лет не привыкли к новому имени и величали привычным девичьим. Теперь она снова жила с братом в Малаховке в родительском доме.

Листратов побаивался подступаться к ее портрету ввиду вертлявости натуры.

Последний гость – Скучный Василь, господин лет тридцати пяти или даже сорока, – безнадежно сроднился со своим прозвищем. Он присутствовал на всех приемах и обедах, всегда что-то умно и гнусаво говорил, великолепно сверкал лысиной, но никак не мог отлепить от себя нелестного эпитета. Впрочем, уже и сам привык. Василия Аполлоныча Бойко, как его звали без шутовства, аттестовали как должностное лицо при высоком чине, но отчего-то он проводил все время в имении матушки и не казался озабоченным государственными либо военными делами. Рассказ Алихана про несчастных Енли и Кебека вызвал у него не сочувствие, но порицание:

– Неосновательным будет полагать, что причины сей трагедии сокрыты в одном лишь непослушании. Посудите сами. Отчего этот прекрасноликий Кебек не служил? С какой такой стати они не платили подати? На чьих именно землях проистекала сия Аркадия, ведь у всего имеются хозяева и им не с руки терпеть пришлых? Молодожены попросту не внедрены в систему общественного устройства, а при подобной диспозиции трудно ожидать одобрения и защиты. Они, попросту говоря, незаконопослушные, бунтари.

– Строго говоря, ослушники знали, что их ждет наказание, – бодрым стряпчим выступил Алихан.

– Со всей очевидностью это доподлинно так: недаром они скрывались, – добавил Антон. – Но на мой вкус, лепшие мои товарищи, наказание чрезмерно: с них сталось бы изгнания.

– Не-ет, изгнанием не обойтись, там деньги замешаны, – вставил Игнат. – Где деньги, всегда до смерти недалеко.

– Так все же, – настаивала Алевтина Васильевна, – любовь до смерти? Есть ли именно что прок в любви до смерти?