Йана Бориз – Флоренций и черная жемчужина (страница 2)

Кебека и его красавицу-жену привязали к хвостам шестерки лошадей да пустили тех вскачь. Острый скальный клык вспорол нежный висок Енли, окрасился алым, она потеряла сознание, тогда бахадур выдохнул: его возлюбленная не будет мучиться, смерть придет к ней в забытьи как избавительница. Это добрая смерть. Самого же его терзало беспощадной стерней и камьем, но глаза не отрывались от любимого обреченного лица, а с губ не сорвался ни единый крик или даже стон, чтобы не разбить ее спасительного беспамятства.

Скакуны неслись, подгоняемые страхом. Вот они нырнули в овраг, обреченные покатились под копыта своих палачей. Через полчаса все завершилось: изуродованные тела кинули в яму. Говорят, что с неба в тот миг сорвались сразу две звезды. А малыш продолжал спать, малыша так никто и не взял…

Алихан закончил рассказ, и в салоне Елизаровых ажурной шалью повисло молчание, его тревожили одни лишь вздохи. На маленьком столике призывно рубинился хрустальный графин, на атласной козетке дремал рыжий кот – свидетель многих драм. Антон и Александра, дети помещика Семена Севериныча Елизарова – самого заядлого конезаводчика на весь уезд, – принимали приятелей из местной молодежи, чтобы рядовым порядком наладить их дружбу со своим дальним родичем по материнской линии. Тот прибыл не из степей, а из Санкт-Петербурга, где его отец служил кем-то по части азиатских владений империи. Их кровные узы с супругой Семена Севериныча терялись в четвертом или пятом колене, но у магометан принято считаться до седьмого, поэтому хозяйка Заусольского почитала Алихана за дорогого гостя. Ее сородич прекрасно изъяснялся на русском и владел грамотой, слухи доносили, что их семья принадлежала к степной аристократии. Впрочем, про родню Аси Баторовны всегда судачили как про богачей.

Теперь, закончив свою удивительную повесть, Алихан стоял у натертого до блеска рояля и победно оглядывал притихших слушателей. Расшитый шелковый халат едва сходился на его крепких плечах. Спереди от ворота до подола лились мотивами шнуры и косицы, листики и стебельки. Сзади, аккурат между лопатками, алел то ли цветок, то ли скрывающийся среди стежков пернатый всадник; крылья оседланной им птицы плескались по плечам и рукавам, самые длинные перья доходили доверху и переползали на полочку, на ключицы. В вороте расчудесного одеяния белела сорочка с цветными оборками, снизу выглядывали шальвары синего сатина и мягкие домашние туфли с загнутыми кверху носами. На темени он носил замечательно крохотную шапочку – тюбетейку, сплошь затканную разноцветным бисером. Такой необыкновенный наряд затмевал убранство бело-голубенькой гостиной, так что приглашенные неприкрыто любовались прежде всего им. Между тем и сугубая внешность у степняка обнаруживалась приметная: раскосые черные глаза, что кинжалы, мелкий прямой нос, гладкие смуглые щеки, темно-бордовые губы бантиком с тонкой ниточкой усиков поверх. В представлении обитателей Трубежского уезда Орловской губернии так выглядели восточные султаны в их сказочных шатрах. Вернее, не султаны, а принцы, потому что Алихану едва исполнилось двадцать. Голову он держал чуть наклонив, оттого взирал по-ястребиному, в лице же не прослеживалось никакой хищности, напротив, одно добронравие, а из недостатков – желание покичиться своей мужественной красотой и нездешним ярким опереньем.

– А это правда случилось или нет? – Сашенька Елизарова осторожно примостилась рядом с наглым котом.

На нее смотрели, и она это знала. Хозяйской дочери едва минуло семнадцать, ее отличала избалованность, коя чудесным образом отображалась во внешности: дикая лань с длинными ресницами над зеленым мерцанием, с матовой, даже на взгляд теплой кожей, непослушными темными волосами, удивительно неправильным и в то же время удивительно совершенным овалом лица. Она дышала непредсказуемостью и завораживала тонкими чертами тревожной, ненашенской красоты. Для маленького приема Александра выбрала муаровое платье под цвет глаз – ни дать ни взять царица дубравная. Вопрос ее звучал требовательно, и Алихан растерялся.

– В наших краях считается, что все произошло на самом деле, Александра Семенна. – Его лукавый взгляд забегал под гладким, слегка выпуклым лбом.

– Хм… такой казус, – обронил Игнат Иваныч Митрошин.

Он единственный не глядел на великолепное одеяние Алихана. Наверное, оттого, что сам пожаловал едва не в домашнем платье: простом сюртуке, льняной рубахе навыпуск и широких полосатых панталонах. В свои то ли двадцать пять, то ли двадцать шесть, да еще будучи холостым, он отъелся, потяжелел простоватым мужицким порядком и больше походил не на помещичьего сына, а на купеческого приказчика. Причина сего пренебрежения к внешнему виду крылась не только в несогласии с модными фасонами. Куафюра Митрошина напоминала пук соломы и окрасом, и формой. Он вроде пробовал с ней договориться руками уездного цирюльника, но волосы попались какие-то недисциплинированные – отказывались слушаться без помадок и сахарной воды, а на эти финтифлюшки у него не хватало старания. Лицом же Игнат Иваныч был обыкновенен, не хуже прочих: круглые серые глаза, прямой решительный нос, добротные усы. Подводила одна только лохматость. Когда же он отращивал косицу, щеки становились излишне толстыми, как две сдобные ватрушки, поэтому сеновал на голове выходил предпочтительнее.

Митрошин служил отечеству со рвением, даже геройствовал, однако пребывал разочарованным и не мог покичиться успехами – наверное, из-за недостатка средств на содержание. Доносили, что он не знал страха вовсе, однако и терпимости к чужим порокам не знал тоже. Как известно, в подобном амплуа непросто заслужить обожание. Сначала его определили на флот, там не задалось, потом перевели в артиллерию, где он ни черта не смыслил, потом в интендантство вследствие необыкновенной честности и бескорыстия. Игната без видимой причины чаще положенного отправляли в отпуск, и все думали, что пора бы уж в отставку, но он каждый год упрямо отбывал в полк, чтобы вернуться под отчую крышу не позднее трех месяцев.

На караулившей окно оттоманке зашевелился Флоренций Аникеич Листратов: хотел что-то сказать по поводу любопытной степной легенды, да по неведомой причине стушевался, передумал. Он прибыл в родные места – село Полынное – всего-то нынешней весной. До этого семь лет, с осьмнадцати до двадцати пяти, учился трудной дисциплине ваяния в мастерской маэстро Джованни дель Кьеза ди Бальзонаро в самом сердце далекой тосканской столицы. Опекунша его, Зинаида Евграфовна Донцова, приходилась кузиной Семену Северинычу, и воспитанник пестовался вместе с елизаровскими отпрысками, хоть и будучи недворянского корня. Ныне же он художник, не абы какой, а поцелованный музой. В это верилось с детства, и учеба подарила крылья, правда пока не раскрывшиеся. Флоренций следовал за своей звездой и никуда не заявлялся без альбома и рисовальных углей. Вот и ныне, сидя в бело-голубенькой гостиной Аси Баторовны, он перескакивал карими глазами с Игната на свой планшет и обратно, правая рука что-то чертала, штриховала, терла хлебным мякишем. Это могло означать только одно: скоро досточтимое общество полюбуется изображением господина Митрошина во всей его растрепанной красе.

Самого Флоренция жуткие обстоятельства вынудили обстричь золотые локоны: по дороге домой он застал воочию, как молодой помещик Обуховский предал себя мучительной огненной казни. Ваятель полез спасать того из пламени, да не сумел, только обгорел. Теперь волосы отрастали, а жуть все равно не забывалась.

У сего примерного художника имелась поставленная перед самим собой задача – на каждом суаре рисовать не менее трех портретов. В другое время натурой служила опекунша, хоть и не без ворчания, а также ее челядь – та вообще усаживалась позировать с опаской и после долгих уговоров. Но каждодневные лица все изучены вдоль и поперек, с ними скучно. Собрания наподобие сегодняшнего награждали возможностью потренировать руку и глаз, он готовился к ним с тщательностью и предвкушал с сомнениями.

Этим вечером кроме давшего согласие господина Митрошина предстояло изобразить еще двух, пока неясно кого. Флоренций перебирал, угадывал проявившиеся в чертах характеры. Его взгляд притягивал Георгий Ферапонтыч Кортнев. Тот уже перешагнул в четвертый десяток, но жениться не помышлял. Он уступал ростом прочим гостям, но при замечательной военной осанке выглядел вполне казисто. Прикрываясь то ли отставкой, то ли бессрочным отпуском, Кортнев холил свои обширные связи, откровенно сибаритствовал и даже не пытался притворяться кем-то полезным. Он обладал обольстительной внешностью, за коей неустанно следил: напомаживал черные усики, клеил мушки, сурьмил брови. Кроме того, названный господин умел виртуозно стрелять глазами чудесного фиалкового цвета, а еще носил турецкую феску на обритой налысо голове и настоящую черкеску с галунами. Что и говорить, его портрет обещал выйти небудничным, но времени потребует более, нежели остаток вечера, много больше, чем у художника в наличии.

Вздохнув, Флоренций переключился на нежные создания, поскольку с ними проще договориться, но дольше возиться. Дамское сословие трепетно к своему облику и готово ради его увековечивания на жертвы, то есть посидеть смирно.