Яна Боголюбова – Обмани меня (страница 14)

И самое ужасное, что мужчина это полностью осознает. За те одинокие ночи, не разбавленные чужими женскими телами, он наконец снизошел до истины, прозрел и понял, насколько он теперь уязвим и слаб в руках этой чертовой официантки, не ведающей о его душевных муках и страданиях.

И это далеко не любовь, нет. Это что-то иное, что-то отличное от собственничества или одержимости, но при этом несущее такой же негативный характер. Для обоих. Какая-то взаимная зависимость, от которой возможно отказаться, но никто из зависимых этого не желает и даже не рассматривает подобного варианта.

Поэтому, в качестве способа оторваться и обособиться друг от друга они используют отношения различного типа с иными персонами, появляющимися в этом месте, в этом заведении. Чтобы доказать друг другу свою независимость. Хотя в большинстве случаев, доказывают они это только сами себе.

Ну, по крайней мере, такое объяснение для себя выделяет сам Крис.

–Нет,—отвечает он на поставленный девушкой вопрос, соскальзывая со стула и надевая пальто,—И ты глубоко заблуждаешься, ошибочно полагая, что постоянство это что-то хорошее,—прощальный холодный взгляд и мятая купюра, кинутая на барную стойку,—Сдачи не надо.

После подобного пренебрежительного жеста Рид чувствует себя оскорбленной. Она, распалившаяся и разозлившаяся, хочет закончить свою мысль и выскакивает из-за стойки, выбегая за мужчиной на улицу в одной только униформе.

Пар валит изо рта, и она сжимает ладони в кулаки, глядя ему вслед, когда он удаляется вдоль улицы, тихими звуками подошвы о влажный асфальт озвучивая каждый свой шаг.

–Я с тобой не закончила,—выкрикивает она ему в спину, заставляя обернуться и остановиться,—Ты явился спустя неделю без всяких объяснений, чтобы снова испортить мне настроение?—вскидывает руками в стороны,—Говоришь, все, что тебе вздумается, а когда дело касается тебя самого, тут же уходишь весь такой разобиженный,—продолжает причитать она, когда он, с руками, запущенными в карманы, вальяжно подступает на несколько шагов ближе, чтобы отчетливо видеть её красное распаленное злостью лицо.

–На улице холодно, и тебя ждут посетители. Иди внутрь,—будто бесстрастно и пренебрежительно кидает он, когда про себя пугается её рассыпающимся черным локонам, прилипающим к влажным от перепада температур красным щекам.

–Заткнись, Кристофер,—шипит она, резко жестикулируя ладонью, и он послушно смыкает губы,—Стоит только моей личной жизни наладиться, как ты вносишь свои коррективы. Какого чёрта вообще тогда было? И что на тебя вдруг нашло сегодня?—она щурится, непонимающе сводя брови.

–Ты уже этого грузчика считаешь частью своей личной жизни?—всё еще продолжает он увиливать от вопросов, на которые не может дать ответов, фамильярничая с ней и раздражая её своей бестактностью.

–А я твоего одобрения и не спрашивала, Эванс. Посмотри на себя,—она оглядывает его сверху вниз, глазами, полными неприязни,—Ты одинокий человек. Как можешь ты учить меня делам любовным?—осуждение так и сочится с её рта.

–Ты глупа и наивна, Кристал. Это всё закончится, не успев начаться. Тебе это быстро надоест,—уже строже говорит он, сводя брови друг к другу, когда улыбочка его опускается уголками вниз.

–Наивной и глупой я была тогда,—делает она паузу, когда влажные глаза её уставлены прямо в его зеленоватые, что от подобного укола презрения опускаются вниз,—А сейчас я прошу тебя перестать лезть в мою личную жизнь. Занимайся своей,—наконец выдыхает она, скрещивая уже продрогшие руки на груди и сотрясаясь от мелкой дрожи,—Пиши свои книжки и спи, с кем хочешь,—уже тише говорит девушка, разворачиваясь на пятках и скрываясь за дверями бара.

Он, слегка опешивший от подобной выходки, остается стоять на том самом месте, где она его отчитала. Разгневанная, раскрасневшаяся, немного пугающая она сорвалась с его крючка окончательно. Руки, стиснутые в карманах, он разжимать не торопится. Знает, что не прав, и злится на себя за это.

И когда возвращается домой, тут же, не успев раздеться, наливает себе стакан виски. Запивает свою горечь другой горечью. Усаживается в кресло и по неосторожности расплескивает остаточное содержимое стакана на пол.

Темнота комнаты по обыкновению своему изредка озаряется светом из окна, что бликами скачет по стенам и потолку. Вспоминая её неделю назад, стоящую посреди его спальни с недоумевающим взглядом после его слов, Крис понимает, насколько усугубил и без того гиблую ситуацию. Ему стоило перед ней извиниться, а не гордо извиваться и увиливать от её очевидного гнева.

Когда-то он отверг её, он сломал её. А теперь ломается сам. Рассыпается у себя на глазах, поглощенный собственной ненавистью.

Удивительно, как мало времени ему понадобилось для осознания своих чувств, и, как сильно это теперь усложняет его жизнь.

Как сильно он сам усложняет себе жизнь.

IX

Перед её глазами всё ещё стоит картина: Эванс с искривленным отвращением и непринятием лицом выслушивает за барной стойкой её лепет про серьезные намерения к Стэну. И в том тусклом освещении она увидела такой же вмиг потускневший взгляд и до того напряженные мышцы мужественного лица, что сама невольно скривилась от собственных слов, будто съела горькую пилюлю.

Кристал однозначно правильно поступила, поставив мужчину на место. Но почему-то сейчас, протирая уже пятый столик в еще не открытом заведении, она только и может думать о том, что, возможно, потеряла своего единственного постоянного клиента.

Слабо верится в то, что её слова его не обидели. Ещё слабее – в собственные слова касаемо Себастиана. Дело в том, что, когда она его не видит, она о нём и не думает, а когда видит, – он нравится ей пуще прежнего и занимает всё пространство черепной коробки, вымещая другие навязчивые мысли из головы.

В этом, наверное, и заключается вся прелесть Себа. Его лёгкость, доходчивость, простота – всё это так упоительно для неё. Он отвлекает её от мирских тягот, маняще зазывает, заставляет забыться и забывается сам. Когда она с ним, будь то в его или её квартире – не важно – всё становится таким незначительным и крошечным, будто и вовсе стирается в пыль на фоне его самого – такого громадного и теплого.

Выпрямляясь, Кристал пытается смахнуть тыльной стороной ладони неудачно прилипшую ко лбу прядь волос, выбившуюся из ленивого хвоста, когда замечает в грязных после дождя панорамных окнах бара большую, стремительно движущуюся ко входу мужскую фигуру.

Крис бороздит уличную утреннюю прохладу своим широкоплечим станом, чуть сутулясь и вжимаясь шеей в ворот пальто, то ли от холода, то ли от волнительности встречи. Глазами, не выспавшимися и стеклянными, он улавливает женский сутулый силуэт в глубине виднеющегося сквозь окна зала.

Его появление сложно назвать решительным. Оно, скорее, тщательно обдуманное: ведь приходит он в это время, зная, что кроме Рид в заведении ещё никого нет. Всё просчитал, ведь ночи было достаточно на раздумья.

Когда дверь податливо открывается и впускает в тепло посетителя, девушка окончательно отрывается от своего занятия, поочередно стаскивая с рук кислотно-желтые резиновые перчатки, что перебивают своим громким щелкающим скрипом скомканное приветствие мужчины в дверях.

–Мы ещё не открылись,—холодно говорит она, откладывая перчатки на стол и привычно скрещивая руки на груди.

Видя этот жест, Крис слабо хмурится, чуть напрягаясь, но всё равно проходит внутрь.

–Знаю,—хрипловатым низким голосом отвечает он,—Я пришел извиниться перед тобой, —пауза: пронзительный взгляд вновь голубых глаз,—И заказать кофе,—на последней фразе девушка цокает языком, толком не успевая насладиться первой, звучавшей серьезно и искренне из уст человека, немного потрепанного бессонными ночами и виноватыми мыслями.

Не сказать, чтоб ей прям нравилось видеть Криса таким: нездоровым, ослабевшим, потерянным. Но что-то в его подобном виде заставляло её чувствовать свою силу, свою власть, заставляло её хорошеть и цвести, испытывать превосходство. Над ним.

Потому что у неё всё хорошо, всё идет в гору: работа, отношения, здоровый сон. А вот у него… У него явные проблемы.

–Какой кофе?—отстранённо спрашивает она, забрасывая тряпку и перчатки за стойку и отряхивая ладони друг о друга.

И он видит этот её показушный бесстрастный взгляд обиженного человека, проглатывает наконец свою гордость, вставшую комом в горле, и двумя шагами приближается к её маленькой женской фигурке в брюках и водолазке, туго перевязанной фартуком.

–Извини меня, Кристал,—на тяжелом выдохе произносит,—И за испорченный рабочий день, и за тот вечер, когда ты притащила меня домой,—он так серьезен, и голубые глаза его источают такую искренность, что она покорно верит и принимает его извинения, которые явно даются ему с трудом.

Она просто положительно кивает, не считая нужным что-то говорить в знак примирения. Ему и этого достаточно. Он сразу испытывает облегчение. И она заваривает ему кофе.

И ни у кого из них не складывается ощущения, будто кто-то не договорил.

Так день за днем, по старой раскладке, без изменений: его ежедневный молчаливый визит за привычным столиком с ноутбуком, несколько обыденных фраз в сторону друг друга, привычное прощание. Всё та же игра взглядов и общение по губам через весь зал. Всё тот же приятный покой и статичное равновесие. Всё на своих местах.