Яна Ананьева – Сельский доктор два (страница 3)
Мы знали, что сосед не употребляет алкоголь, поэтому сразу поняли – дело, скорее всего, в болезни. Даже начали готовиться к оказанию первой помощи, но не успели.
Сосед закачался и изверг фонтан рвоты прямо на наши аппетитные шашлычки.
Муж вызвал скорую и увез соседа в больницу с диагнозом "острый панкреатит". Когда машина скорой помощи скрылась из виду, я отправилась снимать испорченное мясо с шампуров и закапывать его неподалеку.
В тот вечер шашлыки нам, увы, попробовать не удалось. Но мы не отчаялись и решили повторить попытку чуть позже.
В начале 90-х наш деревенский дом в Новосибирской области считался настоящим чудом современности. Построенный из пеноблоков, он мог похвастаться тёплым подполом, собственной канализацией с выгребной ямой и даже водопроводом. А паровое отопление от печи, ванная и туалет внутри – это была просто фантастика по меркам сельской жизни того времени.
Но лично меня, как городского жителя, больше всего поражали две вещи: огромная, сорокаметровая кухня и целых два выхода из дома. Первый, парадный, вёл из коридора через веранду на крыльцо, которое смотрело прямо на центральную улицу. Второй же был куда проще – дверь вела прямо из кухни во двор.
Зачем дому в деревне два выхода? Я долго ломала голову. «Наверное, это для удобства, – рассуждала я. – Чтобы было проще ходить к сараям, где держат скотину». Мне казалось это логичным и очень продуманным решением для облегчения сельского быта.
Как же я ошибалась! Мои городские иллюзии развеялись с приходом первой сибирской зимы, а окончательно всё объяснил наш прораб.
Оказалось, дело вовсе не в сараях.
Дело в розе ветров!
Зимы в Новосибирской области долгие и очень снежные. Но главная особенность – это ветер.
Он здесь не кружит, как в Москве, а имеет чёткое направление. Почти полгода подряд дует суровый юго-западный ветер, который наметает гигантские снежные сугробы.
И вот тут-то и кроется секрет сибирской архитектуры. Если главный вход в дом смотрит на юго-запад, его за зиму может завалить снегом под самую крышу. И тогда второй выход, с другой стороны дома, становится не просто удобством, а жизненной необходимостью. Это единственный способ не оказаться заблокированным в собственном доме до самой весны.
Так что второй выход нужен был не для того, чтобы носить корм скотине, а для того, чтобы мы сами могли выйти наружу и сходить в магазин за едой.
Вот такая она, суровая и мудрая сибирская логика.
В сибирских деревнях палисадники редко пестрели цветами. Жизнь там текла по своим, суровым законам, и на нежную красоту просто не хватало ни времени, ни сил. За цветами ведь уход нужен, а тут то огород, то скотина. Да и живность эта нет-нет да и прорвется сквозь хлипкую изгородь. Особенно отличались местные козлы: обладая изысканным вкусом и завидной ловкостью, они вставали на задние ноги у забора и, подобно любопытным чертям, просовывали свои бесстрастные морды сквозь ветви сирени, методично обгладывая листья и цветы.
Поэтому сельчане обходились самым простым: тем, что росло само по себе, требуя минимум заботы. Из-за заборов по всей улице торчали неприхотливые «золотые шары» да весёлые головки садовой ромашки – скромное, но привычное украшение деревенского быта.
Но был в нашем селе один дом, который словно сошел со страниц волшебной сказки. В нём жила женщина лет пятидесяти с удивительным и редким именем – Милиция. У неё не было ни дипломов агронома, ни специального образования, но её участок утопал в цветах такой невероятной красоты, какой, казалось, не встретишь больше нигде в мире.
И знаете, почему? Милиция была настоящим цветочным алхимиком. Она занималась селекцией, скрещивая, казалось бы, несовместимые растения. В её саду можно было увидеть, как на стебле розы распускается мак, а георгин обретает стать и величие гладиолуса. У неё я впервые увидел синие розы, белоснежные маки и пионы, которые было не отличить от пышных чайных роз. Это было настоящее волшебство, рожденное из любви и бесконечного терпения.
Однажды к ней даже приезжали серьезные люди из Академии наук, чтобы официально зарегистрировать выведенный ею новый сорт тюльпанов.
Но купить эту красоту было невозможно. Милиция не продавала свои цветы. Зато их можно было попросить – на свадьбу, юбилей или просто в виде рассады, чтобы попытаться вырастить чудо у себя. И она никогда не отказывала тем, в чьих глазах видела неподдельный восторг и живой интерес.
Казалось, сама Милиция светилась каким-то тихим, нежным светом, когда говорила о своих растениях. Она была безмерно счастлива в своем увлечении, щедро делясь плодами своей любви со всем миром.
Ночью к нам постучали.
На пороге стояли соседи, бледные и испуганные до такой степени, что едва могли говорить.
Мой муж, доктор, привык к таким визитам. Он знает: если деревенские приходят ночью и говорят шёпотом, значит, дело не в простуде или давлении.
Так шепчут, когда боятся, когда произошло что-то страшное, криминальное. Похожий шёпот мы слышали, когда к нам привели мужчину с отвёрткой в шее или женщину с обожжёнными руками. Шепот – это звук беды.
Поэтому он, не теряя времени на расспросы, спросил прямо: «Кого убили?»
Соседи переглянулись, и после тяжёлой паузы один из них выдохнул: " Милицию! "
Муж молча накинул куртку и пошёл к её дому.
Слава богу, она была жива. Но ранена – её ударили ножом. Оказалось, группа молодых людей, явно не в себе забрела к ней на участок и начала вырывать цветы. Это были наркоманы, искавшие мак. Ирония судьбы заключалась в том, что мак у неё действительно рос, но в закрытом парнике, под строгим учётом местных властей – для каких-то ее научных селекционных целей.
Дальше всё разворачивалось как в плохом детективе.
Милиция вышла на шум, попыталась наркоманов прогнать и один из них ударил её ножом.
Муж оказал первую помощь и немедленно отправил её в город, в хирургию.
Целый месяц, пока женщина лечилась, вся деревня жила в тревоге. Но люди не просто ждали. Каждый день кто-то из соседей ходил к её дому, чтобы полить и прополоть её любимые цветы. Весь её сад, её гордость, был под опекой односельчан.
Через месяц она вернулась – бледная, похудевшая, но живая. И первое, что она увидела, был её цветущий участок. Хочу заметить: за всё это время ни один, даже самый маленький цветочек, не пострадал. Люди сберегли ту красоту, которую она так любила.
Вам когда-нибудь доводилось наблюдать за курами на насесте?
В детстве, гостя у бабушки с дедушкой в деревне, я впервые увидела эту удивительную картину куриной иерархичной цепочки.
Дед повел меня в хлев – капитальное каменное строение, где зимовала одна-единственная корова. Её тепла хватало, чтобы даже в лютые морозы внутри хлева держалась плюсовая температура.
Вдоль стен хлева были прибиты длинные деревянные жерди в два яруса. Мое детское внимание сразу зацепилось за этот необычный для меня порядок.
«Деда, а почему жердочки в два ряда?» – спросила я.
Он рассмеялся и объяснил, что куры – создания на удивление организованные.
У них строгая иерархия, которая помогает им лучше нестись и сохранять спокойствие.
В самом центре верхнего яруса, напротив двери, всегда восседал петух.
По обе стороны от него, с важным видом, сидели две самые плодовитые несушки. Дальше, по убывающей, рассаживались остальные: те, кто чем-то провинился или потерял «доверие» коллективасидели с самого края.
На нижней планке сидел молодняк, и у них тоже была своя система. Дед даже предложил пометить птиц краской, чтобы я сама убедилась: каждую ночь они занимают одни и те же места, строго по рангу.
Годы спустя, уже взрослой, я поняла, что эта «куриная иерархия» существует не только в курятнике. В той же деревне, где мы с мужем жили и работали врачами , сложился свой негласный порядок, основанный на таких же почти животных рефлексах.
На вершине пирамиды сидел директор местной птицефабрики. За ним следовали те, чей статус определялся фасадами домов, марками машин и, очевидно, деньгами.
Врачи и учителя, конечно, считались элитой, но их ценность осознавалась лишь в трудные времена.
Надо отметить, что образованные люди в эту инстинктивную животную систему вписывались плохо.
Однажды ночью к нам в дверь постучали. Муж открыл дверь. На пороге стояла женщина, представившаяся Татьяной. Татьяна работала няней у главного строителя.
«Доктору нужно срочно одеваться, – приказным тоном заявила она. – Заболел сам главный строитель, а везти его в город некому».
В её голосе не было и намека на просьбу. По правде говоря, муж мог бы и отказать. В наши обязанности входил только дневной прием, а ночные вызовы были исключительно актом доброй воли.
Муж никогда не отказывал односельчанам в помощи и почти каждую ночь его вызывали заболевшие соседи.
Тон речи Татьяны резанул нам по ушам.
Но, несмотря на это, доктор оделся и пошел.
Вернулся через час, замерзший и злой.
«Представляешь, – сказал муж, – меня подвели к дому, но внутрь не пустили. Сказали, что такие нищие, как я, не имеют права заходить в дом богатого человека.
Весь разговор с очень больным пациентом шел через приоткрытое окно».
Сначала я не поверила. Каким же надо быть человеком, чтобы, мучаясь от болезни, не впустить в дом врача? Но по лицу мужа я поняла, что это не шутка. После такого унижения мы решили, что к этой семье по ночам больше ни ногой.