Ян Немец – Возможности любовного романа (страница 84)

Нина проявляла рассеянную жалость и вместе с тем становилась все более безжалостной. Она продолжала требовать какой-то извращенной взаимности чувств. Только вот чего ждет тот, кто перестал любить? Разве что одного: что другой тоже перестанет любить, причем желательно бы побыстрее. В этом и должна была состоять наша новая взаимность. Чувствам тех, кто решил расстаться, рекомендуется соблюдать слаженность; примерно как в негласном правиле, что вторая синхронистка в паре должна утонуть, если первую во время выступления хватит инфаркт, – этих козочек похороните вместе, прямо в купальниках и с серебряными коронками на голове, ладненько?

Но чего стоит чувство, которое исчезает в тот же миг, когда становится безответным, спрашивал я себя. Неужели я любил Нину лишь потому, что она любила меня? Неужели для меня, черт возьми, что-то изменилось? Нина, как почти все, кто уходит первым, предложила мне в какой-то момент, чтобы мы остались друзьями. Но при одном обязательном условии: “Только пообещай, что любить меня ты уже не будешь!” С этого момента, будь добр, не переходи черту; тут звучит барабанная дробь расставания. Но принять эти условия для меня означало окончательно капитулировать. Я чувствовал, что между нами уцелело лишь то, что я испытывал по отношению к Нине, и я не собирался так легко этим жертвовать. Иногда мне даже казалось, что теперь мои чувства очистились, стали неразменными, утратили цель.

В общем, утром я пошел будить Нину в комнату для гостей. Поднявшись на несколько ступенек лестницы, приставленной к кровати-чердаку, я увидел помятое Нинино лицо, которое долгие годы было первым, что я видел, проснувшись. Я положил ей руку на волосы, она заворочалась, причмокнула и только потом неохотно открыла глаза, в уголках которых скопились корочки.

– Уже пора? – пробормотала она. Было видно, что ей хочется выпросить еще пару минут под одеялом.

– У нас скоро поезд.

– А куда?

– Ну вот! Мы же едем в Палаву.

Мы позавтракали в поезде, по которому, казалось, из-за каждого дерева пускало стрелы света какое-то племя индейцев, потом быстро пересели на автобус и вышли в деревне Долни-Вестонице. Мы поднимались вверх, к виноградникам, и мне даже пришлось снять футболку: было жарко, как летом, а небо вновь было выкроено из цельного полотна голубого атласа, которое кто-то натянул на раму горизонта. Вокруг нас трещали отпугиватели птиц, и я вдруг понял, что точно такие же звуки я слышал несколько лет назад, когда возил в Палаву бабушку с дедом.

Тогда мы с Ниной только еще начинали встречаться. А теперь нас постигла участь большинства пар, чья любовь выдохлась. В моем мире вина за расставание лежала на Нине, в ее мире – на мне. В моем мире она меня бросила, в ее мире я вынудил ее уйти. В моем мире она не смогла принять то, что я готов был ей дать, в ее мире я не смог отказаться от того, что ей претило. В моем мире она мало делилась тем, что с ней происходит, в ее мире происходило что-то, чем она не могла со мною делиться.

Обернувшись, я заметил у Новомлынского водохранилища то место, где мы припарковались тогда с бабушкой и дедом. Опускался вечер, бабушка с дедом сидели сзади, и я видел в зеркале, что ее лицо еще освещалось низким солнцем, проникавшим сквозь боковое окошко, а его – уже терялось в тени. “Это же наш последний раз”, – прошептал дедушка, и у него задрожал подбородок. Бабушка, нащупав рядом с собой его руку, смотрела вместе с ним на торчащие из воды сучья деревьев, на птиц, сердца у которых были, наверное, железными и потому не давали птицам надолго отдалиться от этих намагниченных сучьев, смотрела на закат. Я, вцепившийся в руль, чувствовал, как мое свежевыбритое лицо пощипывает от слез – деталь, с которой у меня навсегда будет связано это воспоминание. Бабушка с дедушкой были правы: больше они эти места не видели.

Неужели то, что называется “отпугиватель”, может вызвать целую стаю воспоминаний, подумал я, поднимаясь вместе с Ниной в гору по тропинке между виноградников. Может быть, и у нас с Ниной это сегодня последний раз. Если так, то почему у нас все вышло настолько хуже? Бабушка с дедом прожили вместе всю жизнь, родили троих детей, а те – еще пятерых. Если ненадолго опустить конкретные причины, которые всегда выглядят несколько сомнительно в качестве объяснения, то где же мы совершили ошибку? А может быть, это даже не мы ее совершили. Может быть, мне стоило спросить: “Где произошла ошибка?” Разве мы единственные расстались, хотя у нас было все? Мне вспомнилось, как на соцфаке нам постоянно твердили, что если в городе с населением в десять тысяч человек десять безработных, то дело, вероятно, в их лени. Но вот если безработных тысяча, две тысячи или пять тысяч, причина, скорее всего, в чем-то другом. Похоже, индивидуальный путь теперь редкость даже в любовных отношениях.

Мы добрались до смотровой площадки под вершиной Девина.

– Гляди-ка, – показал я.

В тридцати метрах от нас какой-то парень надевал на себя ремни – на крутом склоне горы была стартовая площадка для парапланеристов. Красный параплан лежал в траве, Икар поправлял стропы перед полетом.

– Тоже хочу когда-нибудь попробовать, – сказала Нина.

Мы устроились на траве и достали перекус. Я как раз подавал Нине глянцевое яблоко, когда Икар тяжело побежал по склону вниз; купол параплана выгнулся позади него дугой и через мгновение поднял его в воздух. Нина вскочила на ноги и подбежала к краю обрыва, чтобы понаблюдать за полетом. Я подошел к ней, и мы вместе смотрели, как красное крыло парит над белыми скалами и спустя несколько минут опускается в сотнях метров от нас на посадочную площадку среди виноградников.

Солнце жарило так, что у настоящего Икара воск на крыльях уже давно бы расплавился. Нина закатала рукава до плеч и завязала футболку узлом на животе. Стадо коз, пасущееся неподалеку, держалось в тени низких деревьев. Пожухлые стебли травы отливали белым золотом.

– Почему мы с тобой опять вместе? – спросил я, когда мы снова двинулись в путь.

– Ты хотел, чтобы я приехала.

– Это понятно, но почему ты приехала? Только потому, что я этого хотел?

– Я тоже этого хотела, – ответила Нина несколько неохотно. – Выпьем в Клентнице лимонаду? В кафе у церкви?

– Но почему?

– Потому, что я хочу пить, – улыбнулась Нина, намекая, что допрос окончен.

Спускаясь по тропинке, я снова погрузился в размышления. Современный Амур вооружен двумя типами стрел. Одни пропитаны ядом любви, другие – противоядием. Вторые идут в ход, когда Амур целится в покинутого влюбленного в надежде пробудить в нем сильное чувство досады, разочарования, горечи и злости. Понятно, что первыми стрелами Амур должен попасть в сердце и поэтому старается не промахнуться, но вот вторым достаточно только задеть эго. По сути, Амур может даже выпустить свою облезлую стрелу наобум, просто в направлении раненого горемыки, а тот уже сам встанет у нее на пути. Штука в том, что противоядие, которым пропитаны вторые стрелы, – это вовсе не лекарство. Я не хотел пропитываться горечью. Я не хотел пропитываться горечью, хотя и знал, что она лучший анальгетик.

Скорее, дело обстояло вот как: когда Нина от меня ушла, я порой думал, что должен уйти вместе с ней. Мне казалось, что если я вынужден похоронить ее внутри себя, то мне нужно похоронить себя самого – или, по крайней мере, ту свою часть, которая жила с Ниной. Я чувствовал, что должен сколотить плот и отправить эти два тела плыть по течению, сокрытому где-то в глубинах души. Однажды днем, ненадолго задремав, я проснулся как будто бы в нескольких десятках сантиметров от своего тела и почувствовал, что могу это сделать – могу привязать себя к плоту и отпустить.

А теперь мы опять шли рядом, причем, как всегда, неосознанно шагая в ногу, и я не знал, то ли это все еще мы, то ли те, кто уже отплыл.

Нина подпрыгнула и прошлась по траве колесом, напомнив мне морскую звезду. Я скинул со спины рюкзак и сделал кривой кувырок.

Морская Звезда и Кривой Кувырок, два главных персонажа в этом акробатическом романсе.

Мы не знали, что в эти выходные в Микулове празднуют день молодого вина. Прежде всего нам хотелось освежиться, и потому мы беззаботно отправились к затопленному известняковому карьеру на окраине города.

Зрелище, представшее перед нашими глазами, просто ошеломляло. Горные склоны были покрыты буйной растительностью, отвесные желто-серые стены карьера спускались к зеленой воде, и в этой большой яйцевидной яме происходило нечто, напоминающее сцену съемок очередного фильма Пазолини: в раскаленном солнцем карьере яблоку было негде упасть, и даже издалека становилось ясно, что вино уже ударило купальщикам в головы. Сотни людей в разноцветных купальниках и плавках стояли на мелководье, словно безымянные статисты на какой-нибудь постмодернистской фреске, некоторые плюхались в воду, другие обнимались и целовались, третьи потягивали из пластиковых бутылок красную кровь земли и белый свет неба. Дети плакали, визжали и кричали от радости, из шатра неслись звуки цимбал, а надо всем этим бог знает почему парил коптер, который, наверное, и впрямь снимал происходящее для частных нужд какого-нибудь нового Пазолини.

Мы благоразумно пробрались на скалистый выступ, где было поменьше народу, и сбросили рюкзаки. Я загородил Нину, чтобы она могла снять футболку и сменить лифчик на верхнюю часть купальника; я стоял к ней вплотную, чтобы никто другой ее не увидел, но сам смотрел на нее до тех пор, пока она не повернулась ко мне спиной, чтобы я завязал ей тесемочки. Погрузившись с шипением в воду, мы попытались заплыть подальше, где было посвободнее. Там мы легли на спину и увидели небо, похожее на лазурную пропасть; желто-серые стенки карьера напоминали мраморное мясо и выглядели настолько жирными, что по ним, казалось, можно было скользнуть вверх. Пальцы наших вытянутых рук соприкоснулись в зеленой воде и передали друг другу отпечатки этого мгновения. Вернувшись на берег, мы обсохли, снова нацепили рюкзаки и еще какое-то время брели по небольшой косе, которая тянулась до середины карьера. Люди со странным блеском в глазах попивали вино, стоя по щиколотки в воде, вокруг плескались и визжали дети, а коренастый мужчина в больших солнцезащитных очках и с длинной бородой, отойдя чуть поодаль, фотографировал происходящее на мобильник. Все было словно бы готово к обряду крещения, во время которого вон тот здоровяк окропит нам голову вином из пластиковой бутылки, а коптер будет взирать на наше обращение, будто глаз Божий.