Ян Немец – Возможности любовного романа (страница 72)

Тогда я спрошу по-другому: а ты сам хотел бы оказаться на месте Нины?

Нет, наверное. Надеюсь, что в этой книге к себе я был намного строже, чем к ней, хотя понимаю, что именно я здесь диктую правила.

Но ты хотя бы дал ей прочитать рукопись?

Лучше я оставлю ответ на твой вопрос при себе.

Раз уж ты написал такую книгу, тебе нужно быть готовым к деликатным вопросам.

А я, как видишь, не готов. Мне кажется, все, что я хотел об этом сказать, я уже сказал своим романом. Я чувствовал, что только роман, будучи комплексным жанром, способен охватить нашу историю. Пост в Фейсбуке или интервью в газете лишены такой возможности, а значит, нет смысла добавлять в них что-то к сказанному.

Ладно, но мне правда интересно, отправил ли ты Нине свой текст перед тем, как его опубликовать?

Отправил, отправил. У нее была возможность прочитать роман, но воспользовалась ли она ею – об этом мы уже здесь не узнаем. Я только вчера отправил ей макет, а завтра он уходит в типографию. К тому же Нина со мной уже давно не разговаривает.

Ты знаешь, почему?

Ты прочитал книгу, но так этого и не понял?

Мне интересно, понял ли ты.

Давай наконец поговорим о чем-то, что имеет отношение к литературе.

Забавно: сейчас ты эти вещи разделяешь. Ну да ладно. В рецензиях, конечно же, прозвучит, что четырехсотстраничный роман, написанный о себе, попахивает нарциссизмом, а чтение такого романа сродни вуайеризму. Что ты об этом думаешь?

По-твоему, это вопрос, имеющий отношение к литературе? Автор как нарцисс, читатель как вуайерист – некоторые критики неизменно вращаются вокруг этой оси, когда обсуждают автобиографические тексты, неважно даже, какие именно. Исключение составляют разве что воспоминания людей, переживших холокост, – там это неуместно. Не знаю, я просто решил взять риск на себя. Идет девяносто пятая минута футбольного матча, ты проигрываешь, и тебе не остается ничего другого, кроме как бить по воротам даже с немного нелепых позиций. Конечно, я мог написать более традиционный роман, который, так сказать, соответствует тактической схеме, но толку-то?

Значит, ты писал этот роман в неблагоприятных обстоятельствах?

Когда мы с Ниной расстались, я воспринял это как поражение. Где-то в книге я употребляю слово “стыдно”, хотя вообще-то стараюсь его избегать. Это то самое, произнесенное шепотом shame, shame, shame из песни Пи Джей Харви. Больше мне, пожалуй, добавить нечего.

И все-таки мне кажется, что здесь попахивает если не нарциссизмом, то эксгибиционизмом уж точно. У любого в жизни случались трудные расставания, но обычно никто не трубит об этом на весь мир.

Зато говорит об этом со своими друзьями, психотерапевтами, новыми партнерами. Нарциссизм, эксгибиционизм… штука в том, что эти ярлыки самоклеящиеся, они липнут почти ко всему, стоит только их немного прижать. У каждого из нас свой характер, у каждого есть что скрывать и что показывать, разве нет? Лучше я скажу тебе, как все выглядело на практике. Когда я написал первую фразу и понял, что ее субъект я действительно отождествляю с самим собой, то решил, что так дело не пойдет. Во-первых, это никакая не литература, а во-вторых, я не намерен выставлять себя на посмешище. Свыкался я с этой ситуацией довольно долго. Многое я смог написать только потому, что заранее убедил себя, будто пишу пробный текст и могу в любой момент его удалить. Прошло время, прежде чем я заинтересовался этой трансгрессией и превратил ее в своего рода тему.

А что именно тебя в ней заинтересовало?

Когда пишешь о себе и о своей жизни, ты будто ныряешь в омут, невзирая на опасные последствия. Поначалу прошлое выглядит нечетким, меняет очертания и чем-то напоминает тест Роршаха. Ты словно смотришь в зеркало и видишь там разных людей. Ладно, да, ты сродни Нарциссу, который глядит на свое отражение на поверхности воды, но потом ты трогаешь это отражение рукой и в итоге погружаешься в него целиком. Постепенно ты каким-то образом научаешься плавать в этом омуте. И вот мне стало интересно, что можно увидеть, если открыть глаза под водой, на поверхности которой дрожит твое отражение. Оказалось, что, погрузившись в свою личность, нужно, как ни парадоксально, обрести некую обезличенность, чтобы найти способность писать о себе.

Только вот эта книга полна отсылок к другим книгам. И, честно говоря, она воспринимается не как подлинная исповедь, а скорее как литературная мозаика.

Мы уже пережили постмодернизм и знаем: если ты вовлекаешь в игру другие тексты, это еще не означает, что ты создаешь нечто неподлинное, неаутентичное. Я включил сюда несколько глав, которые играют с интертекстуальностью, но, по-моему, они не противоречат моему стремлению быть самим собой. Я бы с удовольствием зашел еще дальше и написал бы в какой-то момент: “А теперь посмотрите фильм Touch me not Адины Пинтилие, который посвящен проблеме близости, и переходите к следующей главе”. Или: “Читая эту главу, включите композицию Арво Пярта My Heart’s in the Highlands”. Или: «Прежде чем продолжить чтение, ознакомьтесь с трактовкой последней гексаграммы китайской “Книги перемен”». Именно поэтому я составил на Ютьюбе и Спотифае плейлист Možnosti milostného románu с музыкой, которая звучит в этой книге. Мы все знаем, что музыка способна передавать эмоции гораздо лучше слов, и мне кажется, что читатель, если он воспользуется этой возможностью, сумеет приблизиться к тому, из чего эта книга родилась. Но, возвращаясь к твоему вопросу: противопоставление интертекстуальности и аутентичности, по моему мнению, – или, точнее, на мой вкус, – несколько искусственно. Художественные произведения – не увядшие букеты смыслов, к которым принюхиваются те, кто эти тексты оценивает или интерпретирует. Художественные произведения – это прежде всего часть реальности, и мы переживаем их так же, как и все остальное.

Я нисколько не против того, чтобы переживать художественные произведения так же, как и все остальное. Я скорее имел в виду – а не переживаем ли мы свою жизнь опосредованно, с оглядкой на эти художественные произведения? Вот ты едешь в Тоскану – и берешь с собой “Тоскану” Голана, вот Нина переезжает в Брно – и фоном играет Леонард Коэн.

Это оборотная сторона той же монеты. На наше восприятие собственной жизни, само собой, влияют знакомые нам сюжеты и чувствительность, которую мы приобрели благодаря им. Об этом существуют специальные исследования. Я понимаю, что могу показаться занудным литератором – особенно тем, кто верит в непорочное зачатие доподлинной жизни. Я тоже верю в доподлинную жизнь, но литература – это ее часть. Я бы даже сказал, что в идеале благодаря литературе доподлинная жизнь становится возможной.

А Нине случайно это не казалось занудным? Она не чувствовала себя золотым мотыльком, угодившим в паутину смыслов, которые не имели к ней никакого отношения?

Мы опять перешли на личное? Ну что ж. Да, наверное. Но так случается более или менее во всех любовных отношениях: мы облепляем друг друга смыслами, которые для нас важны, проецируем друг на друга собственные идеалы и надежды, подсознательно ищем друг в друге спасение. Пусть это прозвучит как предупреждение, но важно, чтобы другой человек мог дышать: нести на своих плечах чужие надежды бывает непросто, а идеалы часто тяжелее, чем свинец. Никому ведь не хочется носить на себе кольчугу, сплетенную из чужих ожиданий.

В этом, по-твоему, и состоит главная проблема любовных отношений? Мы слишком многого ждем друг от друга?

Наверное, не стоит так упрощать. Хотя да, любовные отношения, в общем-то, последнее, что нам осталось, и поэтому зачастую наши ожидания от них слишком завышены. Мы утратили духовные опоры, живем в обществе, лишенном какой-либо идеи будущего, большинство из нас просто продает себя работодателям вместо того, чтобы делать что-то осмысленное, и человеческая близость остается для нас единственным оазисом, где мы хотим взрастить все и сразу. Мы ищем в ней экстаз и релаксацию, свой долг и свободу, полноту и легкость – список можно продолжать. А когда мы терпим неудачу, тут же начинаем рассуждать об отношенческих проблемах, то есть быстро переходим на личности, и кому-то из нас, наверное, это даже выгодно. По-моему, отношенческих проблем в строгом смысле слова почти не существует. Если присмотреться, то все упирается либо в социальные условия, в которых мы пытаемся строить отношения, либо в личные заморочки кого-то в паре, которые рано или поздно выскакивают наружу, как чертик из табакерки. Но тем любовные отношения и интересны: в них всегда что-то высвобождается. Это настоящая алхимия, что, впрочем, можно сказать и о литературном творчестве.

Раз уж ты называешь это алхимией, произошла ли в процессе написания романа какая-то метаморфоза материала? Ты говорил, что иногда тебе казалось, будто ты устраиваешь в своей книге публичный процесс, после которого все обретут свободу. Удалось тебе это?

Ну, я бы сказал, что мне в итоге пришлось оправдать всех нас за отсутствием доказательств. С юридической точки зрения, наверное, нет никакой разницы, но настоящим освобождением это назвать трудно. От того, что ты просто напишешь книгу, ничего не изменится. Но для меня важнее всего оказалось то, что я решил не бежать вперед. Я сейчас вот о чем: когда долгие отношения заканчиваются, женщины нередко быстро прячутся в другие объятия, а мужчины – у другой женщины между ног. “Закрылась одна дверь, значит, откроется другая”, – говорят подруги, выслушав тебя. Жизнь идет своим чередом. Но душа-то никуда не идет. Душа стоит на одном месте, и это место – вот здесь, ровно там, где ты находишься, куда бы ты потом ни шел. Душа способна что-то вместить, если дать ей такую возможность, но она не может просто взять и пойти дальше. Она медленно, словно мох, укрывает собой камни, увлажняя и смягчая их, но ей нужно время.