Ян Немец – Возможности любовного романа (страница 64)
В действительности моя любимая лежала в кровати. Она слегка раскраснелась: наверное, чуть всплакнула. Она отказывалась повернуться ко мне лицом – как всегда, когда злилась. Я обошел кровать – Нина отвернулась в другую сторону. Я попытался объяснить ей, что сержусь не на нее, что я просто чувствую себя, как побитая собака, загнанная в угол, и больше так жить не могу.
– У меня болит животик, – сказала она наконец.
Я залез к ней под одеяло и, согрев руки, положил ей ладонь на низ живота. Когда у нас что-то болело, мы всегда клали друг другу ладони на больное место, и обычно это помогало.
– Хочешь, я тебе почитаю? – спросил я через некоторое время.
– А что у нас есть?
– Рассказы Ионеско. Ты их вроде бы любишь?
Я прочел страницы три из “Фотографии полковника”, и дыхание Нины замедлилось. Она лежала, свернувшись калачиком, вложив руку между ног, волосы спадали ей на лицо. Я отложил книгу в сторону и погасил лампу на прикроватном столике. Мы оба были совершенно без сил.
Мы проспали часа два или три, когда нас внезапно разбудили дикие звуки – нечто среднее между распевкой оперной певицы и восстанием на планете обезьян.
– Ну вот, началось, – прошептал я во тьму, словно в каком-нибудь фильме-катастрофе. – Приехали.
– А если это та девушка, которая мне понравилась? – мечтательно произнесла Нина.
– Я понятия не имею, кто или, точнее, что это.
Мы лежали рядом друг с другом на спине и слушали звуки валентиновского спаривания, доносящиеся из соседних номеров. Мы словно оказались на океанском пароходе, плывущем сквозь темную ночь, на котором все пассажиры коротают время единственным данным природой способом. Из соседнего номера доносились такие удары, будто наш сосед таранил стену кроватью – в смысле кроватью без лежащей на ней женщины. Может быть, он просто хотел произвести на нас впечатление, а его спутница тем временем сидела в кресле и слушала “Четыре соглашения”, озвученные Ярославом Душеком[87]. Еще, как вариант, он мог таранить стену кроватью просто от отчаяния.
– Давай пройдемся? – предложил я.
– Ты имеешь в виду по номерам?
– Нет, просто по коридорам. Но можем к кому-нибудь постучать и предупредить, что время уже позднее и надо с уважением относиться к тем, кто сегодня не в форме.
– Я уже не хочу вставать, – возразила Нина, прижавшись ко мне. – Давай будем лежать под одеялом и слушать, как это делают остальные.
– Как это делают остальные… – повторил я. – И смех и грех.
– И Ладислав Пех, выдающийся чешский актер, многолетний член драматической труппы Национального театра, театральный педагог, – отозвалась Нина.
все возможные варианты эпиграфа
Здесь читатель может выбрать эпиграф, который, по его мнению, лучше всего подходит к этой книге, или придумать свой собственный. Сам автор в процессе написания романа потребность в эпиграфе утратил, но тем не менее рекомендует читателю выбрать две-три цитаты, чтобы между ними возникло смысловое напряжение, и при желании вписать их на первую страницу книги. Вы также можете написать автору на электронную почту и сообщить ему, какой эпиграф лучше всего подходит к его роману, или же просто прислать фотографию страницы со вписанным туда эпиграфом. Или фотографию, на которой вы вписываете такой эпиграф. Правда, если только на этом снимке вы не вписываете эпиграф, пока у вас за спиной, совершенно ни о чем не подозревая, кто-то голый вытирается махровым полотенцем. Если же вы действительно захотите подмазаться к автору, то пусть этот голый статист танцует на ходулях канкан. В общем, какой бы ни была ваша идея, пишите на адрес
А вот и обещанные цитаты, так что будьте внимательны:
Shame, shame, shame – shame is the shadow of love[88].
Если вы и вправду были внимательны, то заметили, что в этом списке два француза, американец, американка, ирландец и португалец, одна монахиня и одна певица. А теперь пару слов о каждом. Фуко был лысый, ВИЧ-инфицированный и ездил на “ягуаре”. Сьюзен Зонтаг была интеллектуалка до мозга костей и при этом симпатичная баба. Пи Джей Харви спала с Ником Кейвом – только себе представьте. Пасынок поэта Роберта Блая трагически погиб под колесами поезда. Йейтс добивался руки одной женщины и, когда та отказала, влюбился в ее дочь, получил Нобелевку и стал сенатором. Хильдегарда жила в двенадцатом веке и изобрела супертайный язык, которым пользовались между собой только монахини. Барт был гей – как и Фуко, кстати говоря, – но больше всего любил свою мать. У Пессоа было штук семьдесят пять псевдонимов, он зарабатывал на жизнь астрологией и якобы даже предсказал собственную смерть. Ну, это так, на заметку. я еще несколько раз на них оглянулся
Это было всего лишь мимолетное мгновенье. Они выбежали с боковой тропинки – мальчишка и девчонка, оба в спортивной одежде, с громоздкими телефонами, пристегнутыми к худеньким рукам, – и девочка без сил опустилась на землю. Она лежала там, посреди дороги, согретой солнцем, на которой с минуты на минуту могла появиться машина; лежала под лазурным небом, раскинув руки, и ее грудь вздымалась часто-часто. Им было лет по тринадцать-четырнадцать, оба еще дети; он вьетнамец, она чешка, наверное, одноклассники из гимназии, сбежавшие на свидание, если это уже можно так называть. Я улыбнулся ему (мы с Ниной тоже так бегали когда-то), а потом мы оба огляделись по сторонам, проверяя, не едет ли машина, проверяя, не угрожает ли опасность девичьей усталой отрешенности. Мы с Ниной тоже так бегали когда-то: добравшись до финиша, я каждый раз хотел сжать ее в своих объятиях и ощутить собственной кожей жар ее тела, но Нине это не нравилось, даже претило – ей нужно было отдышаться, принять душ, и только потом она приходила ко мне, как кошка с вылизанной шерстью. Это было всего лишь мимолетное мгновенье, но я еще несколько раз на них оглянулся: они смотрели друг на друга со счастливой улыбкой, которая знакома только бегунам, достигшим финиша, и тем, у кого еще все впереди. кафе-бар “Афера”
Была пятница, пятое июня 2015 года, первая половина дня. У меня зазвонил телефон, и, взяв трубку, я услышал: “Это Милан Кундера”.
Звонок застал меня в двухуровневой квартире, расположенной где-то на границе двух пражских районов, Винограды и Вршовице, и тоже служившей Нине временным убежищем, как и то гнездо, где я нашел ее в начале года. Квартира была без ремонта, но светлая, просторная и в хорошем месте. Правда, столь же необустроенная: Нина обзавелась только напольной вешалкой и креслом, а наверху в одной из ниш лежал тот самый матрас с разостланной постелью, из которой мы только что выбрались, и вокруг него валялись книги и свечи. Посреди комнаты распластался серый коврик для йоги, на котором моя любимая как раз занималась растяжкой.
Вскоре после выходных, проведенных в южночешской вилле, мы с Ниной снова сошлись. Один день в месяц перерос в выходной, выходной – в неделю, а потом продолжать игру действительно потеряло всякий смысл. Мы скомкали глупый договор о порядке общения между влюбленными и как ни в чем не бывало вернулись друг к другу. Похоже, что дом нашей любви никто не успел разграбить, ветер не хлопал там ставнями, а в рамах все стекла были целы. Мы отперли дверь и зашли внутрь, словно вернувшись из несколько затянувшегося отпуска, который мы провели отдельно друг от друга. В кухне обнаружился пустой холодильник, в ванной – две чешуйницы, но достаточно было распахнуть окна в сад и включить музыку, чтобы все стало как прежде.
Или почти как прежде. Когда сохраняешь старый файл в новой версии программы, в диалоговом окне высвечивается уведомление, что произойдет “незначительная потеря точности”. Вам ничего не остается, кроме как принять это к сведению. Мы переключились на новые, слегка актуализированные версии самих себя и признали эту потерю – не столько точности, сколько невинности: теперь мы по крайней мере понимали, что способны друг с другом расстаться.
С тех пор как мы снова сошлись, мы прилежно курсировали между Прагой и Брно, но в последние недели все больше времени проводили в Праге, главным образом потому, что приближался съезд писателей, первый в истории современной Чехии. Мы устраивали его вместе с коллегами из Ассоциации писателей, а Нина нам помогала. Впервые в жизни мы с Ниной занимались чем-то, что было направлено вовне. Я делегировал ей разные технические вопросы, а сам в один из вечеров с особым удовольствием написал письмо Милану Кундере, где спрашивал, не сможет ли он приехать. Пока я составлял это послание, у меня в памяти всплывали не столько тексты из “Магазин литтерер” с их немного карикатурной правкой, сколько кундеровские эссе, вызывавшие у меня восхищение. Я был по-прежнему убежден, что там его личность отразилась лучше, чем в чужих статьях, и лучше, чем в его редактуре.