Ян Немец – Возможности любовного романа (страница 61)
Харви, Пи Джей
Хатрный, Далибор
Хачатурян, Арам
Хемингуэй, Эрнест
Хильдегарда Бинденская
“ХЛОП”
Христос
Хундертвассер, Фриденсрайх
Хустведт, Сири
Цар, Анна
цыганский барон (тот, что на снежном пьедестале)
Чандлер, Рэймонд The Long Goodbye
Чехова, Тереза (литературный редактор из “Гостя”)
Чиксентмихайи, Михай “Поток”
Шалда, Франтишек Ксавер
Шиктанц, Карел
Шиле, Эгон
Шиффер, Клаудия
Шмицер, Владимир
Шнитке, Альфред
Шопенгауэр, Артур “Мир как воля и представление”
Шостакович, Дмитрий
Шоу, Ирвин
Шульц, Ян
“Элан”
“Элегия”
Эйнауди, Людовико
Экберг, Анита
“Этюд в четыре руки”
Юнг, Карл Густав
Юрачек, Павел “Дневник” “Кариатида”
Ютьюб (он же YouTube)
я
Яна (писательница)
любовь в ироническую эпоху
“Каким образом желание превращается у человека в зависимость?” – думал я как-то январским вечером, сидя один, без Нины, в Патрицианской вилле. Устроившись в кресле у окна, я грел ладони о кружку с горячим чаем и вглядывался в сумрак запорошенной улицы, на которой как раз парковалась машина: красный свет задних фар стекал на белый снег.
В случае с наркотиками все более или менее понятно: желание экстаза удовлетворяют стимуляторы, желание заглушить боль – опиаты, а желание получить трансцендентный опыт – психоделики. Ни один наркотик не вызывал бы привыкания, если бы не отвечал на ту или иную потребность. А поскольку в любовных отношениях мы подсознательно ищем всё и сразу, в них и рождается самая сильная зависимость, подумал я. Тот, кто нас любит, пробуждает в нас сексуальный экстаз, своим вниманием и нежностью усмиряет нашу боль, а если к тому же мы любим в ответ, нам дается наиболее естественная возможность выйти за пределы самих себя. Любовь одновременно стимулирует, заглушает страдания и открывает ворота внутренней темницы.
Видимо, поэтому я чувствовал себя полностью обессиленным, израненным и будто заключенным в одиночную камеру.
После того, как мы с Ниной расстались, я продолжал ходить в редакцию, писать статьи, в общем, работал на культурном поприще, пытаясь не думать о том, насколько неловко это выражение: “работать на культурном поприще” – все равно что “взращивать в себе талант” или даже “заводить детей”. Я старался как можно больше времени проводить вне дома, возвращаться в квартиру уже затемно – наверное, для того чтобы поменьше замечать отсутствие Нины.
Однажды мы с Ниной дали обещание, что никогда друг друга не бросим. Мы лежали в постели, смотрели друг на друга и говорили о том, как здорово, что нам уже не нужно никого искать.
Естественно, я вспомнил об этом именно сейчас, глядя, как снежинки опускаются на балкон и тут же тают.
Мы действительно говорили об этом, или я просто произнес ту самую фразу и счел молчание Нины знаком согласия?
В любом случае я чувствовал, что наше расставание – то, чего не должно было произойти. Может показаться странным, но я воспринимал нас с Ниной как семью. Я понимал, что живи мы всего на одно поколение раньше, мы бы уже давно были мужем и женой. Положа руку на сердце, я вовсе не был уверен, что в новой модели отношений вообще можно существовать: прожить вместе несколько лет, прожить интенсивно, дать друг другу все, что только можно дать, и при этом вечно оставаться в начальной точке.
Мне стоит ей позвонить? Когда мы разговаривали в последний раз, я признался, что мне ее не хватает, и она спросила, неужели я любил ее только потому, что нуждался в ней. Нет, все наоборот: я нуждался в ней, потому что любил ее.
Я вышел на кухню, открыл холодильник и достал оттуда йогурт. Срок годности у него истек неделю назад – еще сойдет. Когда я брал из ящика чайную ложку, взгляд мой упал на большую банку злакового кофе на кухонной столешнице. Нина купила его незадолго до нашего разрыва – злаковый кофе пила только она. Правда ли, что, бродя по супермаркету и опуская в корзинку самую большую упаковку кофе, она еще не знала, что через неделю меня бросит?
Я взял телефон и набрал Нину. В трубке еще не успели раздаться гудки, как я оборвал звонок. Мне хотелось услышать Нину, но мне нечего было ей сказать. Вместо этого я стал рассеянно пролистывать список контактов, сохранившийся на сим-карте, произнося имена и фамилии вслух. Некоторые мне уже ни о чем не говорили, но чаще я, конечно, понимал, о ком речь, хотя в последний раз мы общались лет сто назад. Тем не менее алфавитный список меня чем-то успокаивал: там в неожиданном соседстве оказывались одноклассники из гимназии, писатели, разные девушки, которые мне когда-либо нравились, ремонтники, коллеги из “Гостя”, журналисты и бог знает кто еще. Между Яном Свераком и Яном Шульцем встрял автомеханик Ян Шикула, Карел Красный, с которым мы в третьем классе сидели за одной партой, значился по соседству с Карелом Шиктанцем[84], а тот в свою очередь – с редактором Чешского телевидения Каролиной Кочи. Между этими людьми не было ничего общего, кроме того, что они жили бок о бок в моем телефоне.
Я пролистал список до конца и опять перескочил в начало. Перед именем Нины стоял специальный символ, чтобы никто не мог ее опередить.
В отличие от Линды. С ней я познакомился осенью, в брненской кофейне “СКЁГ”, где я выступал модератором цикла авторских чтений. Линда была абсолютной противоположностью Нины: темноволосая, приветливая и уступчивая. Мы встречались с ней пару раз после Нового года. Интересно, как с возрастом все вдруг становится проще… Созревший плод висел на расстоянии вытянутой руки, и я чуть было не сорвал его, но теперь, пожалуй, предпочел бы вернуть его обратно на дерево. Не стану писать Линде. Никому не стану писать, решил я, выключил телефон и заснул с открытыми глазами, со взглядом, прикованным к заснеженной улице.
Пока я вечера и ночи напролет просиживал в кресле, а днем пытался вести привычную жизнь, Нина не теряла времени даром. Нашла в Праге квартиру – одно из тех нескольких временных убежищ, которые ей предстояло сменить, – а кроме квартиры, еще и подработку: выяснилось, что на кастинги целиком полагаться не стоит, хотя теперь она могла ходить на них регулярно и пару раз принимала участие в разных рекламных кампаниях и съемках для журналов. Иногда мы все-таки созванивались, и я знал, что она изо всех сил старается свести концы с концами. Но когда я впервые навестил Нину в ее пражской квартире, то прямо с порога впал в глубокую меланхолию: в пустой прихожей перед зеркалом, словно объект реди-мейда, стояли ее черные туфли-лодочки, которые она надевала на кастинги, в углу одной-единственной комнаты, совмещенной с кухней, лежал матрас с неубранной постелью, рядом с ним корчился коврик для йоги – больше там не было ничего.
– Хочешь чаю? – спросила Нина.
Вскоре ей все-таки удалось найти вторую кружку, но сесть нам было некуда. Стоя посреди комнаты, мы смущенно прихлебывали горячий “Эрл Грей”, а прохожие за окном спешили на трамвайную остановку, причем каждый второй считал своим долгом заглянуть в квартиру на первом этаже, словно мы были обезьянами в павильоне зоопарка.
– Прости, к чаю у меня ничего нет, все жду, когда рекламное агентство пришлет мне деньги на счет.
Я посмотрел на Нину вопросительно, но она, переступив с ноги на ногу, только улыбнулась бодро и сразу отвела взгляд.
У нее что, нет денег даже на еду? Мне захотелось вколоть ей в задницу транквилизатор, взять ее в охапку и увезти на желтом автобусе обратно в Брно. И все-таки я знал, что моя Барбарелла привыкла бороться и сейчас поставила себе целью суметь позаботиться о себе без помощи родителей, меня и вообще кого бы то ни было.
В итоге где-то в конце января она сама приехала в Брно. В шкафу осталось несколько ее книжек, затерявшихся среди моих, а в кладовке за занавеской – спортивная одежда, которую она забыла в Рождество. Я, как обычно, сидел в кресле у французского окна и наблюдал за тем, как вещи Нины исчезают в ее большой сумке. Нина была одета в узкие светло-голубые джинсы, под белым кардиганом – бежевая водолазка, облегающая упругую мягкость ее груди. Спустя долгое время я вновь почувствовал эту мягкость, когда мы с Ниной при встрече обнялись в прихожей, и с той минуты не мог стряхнуть с себя это ощущение. Я не мог поверить, что Нина спустя полтора месяца ходит по той самой комнате, где мы вместе жили и где мне ее в последнее время так не хватало.
– Будешь что-нибудь?
– У тебя еще остался мой кофе?
– Он даже не раскрыт, – ответил я и, направляясь в кухню, остановился рядом с Ниной.
Взяв ее за руку, я рассматривал браслет, который раньше у нее никогда не видел. Я поднял вопросительно брови, Нина пожала плечами, и я пошел заварить для нее кофе.
Когда я вернулся, Нина стояла ко мне спиной и смотрела через окно в сад. Поставив чашку на столик рядом с креслами, я подошел к ней сзади. Спустя некоторое время я слегка наклонил голову вперед, коснувшись носом Нининых волос. Они пахли так, как всегда, но здесь нет места сравнениям: это был просто запах теплой головы – аромат жизни, который исходит даже от младенцев, – смешанный с сомнениями и крапивным запахом шампуня.
Нина слегка отклонилась назад и оперлась о меня спиной. Я положил подбородок ей на плечо; коснувшись друг друга теплыми щеками, мы смотрели на заснеженную улицу. До сих пор мои руки послушно покоились у меня за спиной, но теперь я их расцепил: одна устроилась у Нины на животе, а другая медленно поползла по ее шее, которая слегка вытягивалась, потому что Нина потихоньку запрокидывала голову назад. В штанах у меня зашевелилось, и Нина легонько прижалась ко мне. Я засунул руки в задние карманы ее джинсов, и потом уже все шло на раз-два. Я перенес Нину на ковер, и весь оставшийся вечер мы перекатывались на нем, как клубок змей.