Ян Немец – Возможности любовного романа (страница 48)
– “Марианну”, значит? Будет тебе сейчас “Марианна”! – заявила она с легкой угрозой в голосе и скрылась в ванной.
Когда позднее Нину стали снимать профессионалы, им удавалось сделать из нее кого угодно. Однажды они соорудили на ее голове афро цвета металлик и размером с небольшой декоративный куст, так что Нина выглядела, как экспонат из “Фабрики” Уорхола. В следующий раз она превратилась в элегантную ассистентку лондонской продюсерской компании с офисом в Сохо, потом – в патронессу рок-фанаток. Иногда она возвращалась домой, не успев принять свой цивильный облик, что вызывало во мне невероятное смешение чувств – от грусти и смятения до желания.
Нина вышла из ванной в изящном платье цвета дижонской горчицы, опоясанная тонким ремешком в “гусиную лапку”. Она иначе убрала волосы, тронула губы блеском, сделала что-то с глазами. Кривляния полоумного подростка сменились плавными телодвижениями, как если бы Нина с японского вдруг переключилась на французский.
Сцепив ладони на затылке, она выставила вперед локти и подбородок.
Чуть склонила голову, приоткрыла губы и посмотрела в объектив загадочно-томным взглядом.
Расстегнула верхнюю пуговицу платья, мечтательно повела глазами…
– Гм, думаешь, в “Марианне” на такое согласятся? – спросила Нина, рассматривая кадр, на котором она моргнула и выглядела так, как обычно и выглядят на фотографиях моргнувшие люди.
Напоследок Нина вышла из ванной в купальнике и в своих единственных туфлях на высоком каблуке. Я решил для разнообразия снять ее на видео, но она уже устала, а усталость обычно проявлялась у нее в том, что она начинала дурачиться. Нина встала перед объективом, ссутулилась, поковырялась в носу и заговорила с пародийным акцентом:
– Хеллоу, айэм Нина. Айэм твентисри, ноу, твентифо йерс олд энт айэм чек. Зис из май бади. Ду ю лайк май бади?
– Оф корс! – воскликнул я, продолжая снимать.
– Энт ду ю хэф мани?
– Йес, ай хэф.
– Бат ду ю хэф мэни оф ит? Ай мин мач?
– Хани, ай эм рич эз бич.
– Грэйт, ю ар май бой. Соу, ай эм блонд энт ай хэф вери найс гёрлиш лук. Ю кэн чек ит. Зис из ит, – она посмотрела в объектив. – Энт ай кэн поус фор ю лайк зис – энт зис – энт зис – энт олсоу зис. Оу, мит май баток. Зис из дженуин чек баток, ван хандрид пёрсент нэчурал.
– Рили?
– Ю кэн бет он ит. Южуали ай сит он ит бат ит из малтифанкшенл. Фор икзампл ю кэн воч он ит он зе стрит. Ор ю кэн слэп ит. Лайк зис. Ор ивен литл мор хардр, – она еще раз шлепнула себя по заднице. – Энт ай вуд лайк ту сэй зет май эдвэнтадж из зет ай хэф ноу хайр эдьюкейшн. Соу ю кэн би вери нэчурал виз ми. Ай мин ноу интелекчуал балшит.
– Ю мин лайк джендр ишьюз?
– Свитхарт, ай фил ай кэн би тотэли оупен виз ю: ай хэф эпсолютли ноу джендр – ай хэф оунли секс, – заявила Нина, едва сдерживая смех. – Свитхарт, ду ю вонт ми ту шоу ю май секс нау?
– Мэйби э литл бит лэйтр…
– Оукей. Соу лет ми джаст мэншн зет май секс из олвейс вери вайлд энт вет энт лауд. Соу айэм сендинг ю зис рикорд, соу ю кэн консидер май бади фром ол зе сайдс[74]…
После этого Нина послала в объектив воздушный поцелуй, а потом показала задницу. Хорошо еще, что трусы с себя не сдернула, хотя ее выступление и без того можно было расценивать как перформанс. За него в соответствующей мастерской брненского факультета изобразительных искусств она вполне могла бы получить титул бакалавра. Только нужно было приписать что-то вроде:
* * *
“Бу!” – крикнула Нина и выскочила из-за угла.
Я уже про это рассказывал? Нина очень любила вот так выпрыгивать, и с тех пор, как мы начали жить в Брно вместе, мне постоянно приходилось быть начеку. У каждого из нас были свои причуды: я старался вогнать ее в краску, а она пыталась меня напугать.
– Твоя цель по сравнению с моей ужасно примитивна, – дразнил я Нину. – Испуг – это всего лишь рефлекс, а вот краска смущения тесно связана с твоим жизненным опытом, значит, мне нужно точно подбирать слова, намеки и взгляды, чтобы вызвать у тебя приток крови.
– Испугаться может и кошка, – добавил я, – причем выглядит она при этом гораздо забавнее человека. И вообще: ты видела когда-нибудь, чтобы кошки краснели?
– Может, они и краснеют, – возразила Нина, – только под шерстью не видно.
В любом случае в то утро Нина была в ударе. Я выходил из туалета, задумавшись о статье, которую успел там прочитать, когда Нина вдруг выскочила из-за угла. Я замер как вкопанный. Время неожиданно остановилось. Мне было очень хорошо, и, пожалуй, я бы с радостью провел так остаток жизни, если бы Нина, победоносно рассмеявшись, не выдернула меня из блаженного состояния.
Я укрылся в ванной, решив побриться, но Нина, пребывавшая в то утро в невыразимо прекрасном расположении духа, не смогла этого стерпеть и вскоре присоединилась ко мне.
– Бедненький, тебе помочь? Ведь у тебя до сих пор руки трясутся, – сказала она, сияя и пытаясь завладеть бритвой.
– Это скорее ты трясешься от смеха.
– Боишься, что я тебя порежу?
Я сел на край ванны, и Нина стала снимать бритвой пену с моих щек. Поначалу у нее получалось неплохо, но потом она задела мне нос. Сквозь тонкий слой белой пены проступило красное пятно.
– Если хочешь, можешь меня накрасить, – предложила она виноватым голосом.
– В отместку, что ли?
– Ну да.
– Вот будет парочка: я с порезом, ты размалеванная.
– Результат взаимной заботы! – воскликнула она, захлопав в ладоши.
– По-моему, нам не стоит слишком уж перегибать палку.
– И все-таки ты испугался, – сказала она довольно, когда мы стояли перед зеркалом: я с бритвой, а она с кисточкой для туши. – Видел бы ты себя: да на тебе прямо лица не было.
Это был один из тех дней, которые начинаются совсем не так, как заканчиваются. В то декабрьское утро наша угловая комната была просто залита светом, и пока Нина одевалась и кружилась по квартире, за ней, как в диснеевской сказке, носились в воздухе блестящие пылинки. Она уезжала на один день в Прагу, а я собирался в редакцию.
В те времена редакция “Гостя” была уже не такой, как прежде, когда я только начинал там работать. Раньше она состояла из небольшой кучки людей, имевших то или иное отношение к литературе, но постепенно превратилась в компанию по производству книг. Впрочем, эта судьба постигла все крупные издательства: чтобы сохранить свое положение на рынке, они выпускали все больше и больше книг, хотя прекрасно понимали, что хороших-то авторов больше не стало. В общем, редакция разрослась и обстановка в ней сильно изменилась. Читать здесь все любили по-прежнему, но теперь нередко выяснялось, что уже не каждому удается отличить хорошую книгу от плохой. Вместо внутреннего компаса стал использоваться компас более доступный, со стрелкой, намагниченной разными жанрами и трендами, которых на книжном рынке развелось не меньше, чем на любом другом.
Я проглядел новинки, пришедшие на этой неделе из типографии. Из пафосных и плохо переведенных восклицаний на задних сторонах обложек давно уже пора было составить антологию стихов. Что-то вроде:
Тогда я уже работал не столько в самом издательстве, сколько в редакции журнала. Тем утром я редактировал какую-то статью, где аргументы казались мне вывернутыми наизнанку, и потому искал любой повод оторваться от компьютера. Впрочем, существовал и другой выход: открыть на экране еще одно окно и понаблюдать за перепалками в Фейсбуке. Литература в ущерб себе превратилась в интеллектуальную арену, где у каждого есть собственное мнение по любому поводу, хотя мудрые книги как раз учат тому, что мнения в большинстве случаев играют малосущественную роль. За несколько лет, проведенных в Фейсбуке, я убедился, что аргументы обычно доказывают лишь одно: существование эго.
В итоге я заставил себя вернуться к редактуре и смог от нее отвлечься, только когда Мирек, показавшись в дверях моего кабинета, предложил сходить пообедать.
Мы отправились в забегаловку на Цейле, где посетители обычно ели прямо с пластмассовых подносов, как в школьной столовой. Эта часть Брно не могла похвастаться широким выбором заведений, но даже дрянной обед служил хорошим поводом обсудить новости: газета “Лидове новины” назвала роман Мартина Рейнера “Поэт” книгой года[75].