Ян Немец – Возможности любовного романа (страница 46)
Тем вечером мы прошлись по нашему тихому району с низкими домиками и ухоженными палисадниками до ближайшего летнего бассейна, и там Нина смыла-таки с себя все напряжение. Ей хватило нескольких гребков, чтобы разогнать застоявшуюся кровь и снова стать собой.
Завернувшись в полотенца, мы сели на шезлонги. Вокруг никого не было, только в бассейне плавали еще несколько человек.
– Я и представить себе не могла, что однажды буду жить с кем-то, – сказала Нина. – Я думала, мне нужна абсолютная свобода.
В тот вечер нам удалось развеять грусть и сомнения, но в скором времени им предстояло вернуться: Нина не сдала госэкзамен по богемистике, так что в начале осени перед ней открылась пустота.
Я с нетерпением ждал выхода из печати своей “Истории света”, а Нина тем временем переживала, что у нее вообще ничего не выходит.
После Нининого экзамена мы думали отправиться вместе с ее родителями и прочей родней в Тоскану – они еще в конце зимы забронировали там домик в горах. Я и Нина предвкушали, как снова окажемся в тех местах, где два года назад мы окончательно полюбили друг друга. Нина даже достала “Тоскану”, наш путевой дневник, который я ей подарил, и долго листала его перед сном.
Хотя Нина экзамен и не сдала, на наших планах это никак не сказалось, но вот сама она впала в странное, непривычное расположение духа. За день до отъезда мы сидели с ней на кухне и обсуждали Тоскану – куда бы мы хотели снова съездить и что такого важного мы в прошлый раз пропустили, – и Нина упомянула, что ее дяде не терпится повидать грудастую официантку, которую он в прошлый раз встретил в каком-то тосканском городке.
– Значит, сходим посмотрим на нее вместе с ним, – сказал я.
Обычно Нина в таких случаях отвечала что-то в духе: а я тогда попрактикуюсь за барной стойкой в итальянском, и мы еще поглядим, кто на кого произведет большее впечатление – ты с дядей на официантку или я на бармена. Но в этот раз Нина посмотрела на меня пустыми глазами, которые вдруг словно лишились своего блеска, и вышла из кухни.
Я посидел немного в одиночестве, а потом тоже отправился в комнату.
– Что случилось?
– Ничего.
– Ясно. А почему ты сердишься?
– Я не сержусь.
– Неужели? Но при этом ты вышла из кухни и перестала со мной разговаривать.
– Да? А сейчас я, по-твоему, что делаю? – парировала Нина. – Разве не с тобой разговариваю?
– Нина…
– Что? – спросила она, выйдя в прихожую и начиная обуваться.
– Ты куда-то уходишь?
– На улицу, – заявила она. – Мне надо кое-что купить.
Я схватил ее за руку.
– Может, попробуем для начала объясниться?
– Сомневаюсь, что ты меня поймешь.
И она, вырвавшись, сбежала по ступенькам и хлопнула входной дверью с окном-иллюминатором.
Я понял, что мои слова ее задели. Грудь для Нины была не только чувствительной частью тела, но еще и чувствительной темой. Что до меня, то я воспринимал ее грудь чисто по-мужски: она вызывала во мне трепет, будила желание, я с удивлением наблюдал за ее изменениями в зависимости от цикла и мечтал, что она на веки вечные останется такой, как сейчас, хотя, конечно, понимал, что этому не бывать. Когда Нина примеряла бюстгальтеры, я пытался угадать, какой у нее сейчас размер чашечек – С или D, а когда прикидывала, не пора ли отказаться от гормональных контрацептивов, я сначала спрашивал, как это скажется на ее груди, и только потом – как это поможет избежать рисков для здоровья, которые и заставляли Нину сомневаться. Неудивительно, что разговор про отмену контрацептивов бесил ее особенно.
Вернулась Нина примерно через час – я услышал, как в прихожей она сбросила с ног туфли. Когда она вошла в комнату, я сразу заметил, что ее настроение лучше не стало.
– Ты нашла, что хотела?
В ответ она покачала головой.
Пока Нины не было, я начал паковать чемодан, поэтому диван оказался завален моей одеждой. Нина сгребла ее в кучу и уселась с книжкой рядом.
– Ты не знаешь, там выдают полотенца или нужно брать свои?
Я всегда так поступал во время конфликтов: упрямо делал вид, что ничего не произошло, пока для этого существовала хоть малейшая возможность.
– Не знаю, – ответила Нина, даже не взглянув на меня.
– А ты не будешь складывать вещи?
– Потом.
Я собирал чемодан, и во мне постепенно копилась злость. Нам завтра ехать в Тоскану, а она тут устраивает сцены из-за какого-то пустяка! Ведь я же просто пошутил!
– Какой ты хочешь взять крем от солнца?
– Я свой потом положу.
– Ну зачем нам брать два крема?
– Тогда не парься.
Я сел рядом с ней на диван и взял ее за руку. Нина, перестав читать, отвернулась. Ссорились мы редко, но уж если ссорились, то всегда происходило одно и то же: Нина застывала, замыкалась в себе, и я буквально выдалбливал из нее слова, точно куски льда.
– Меня уже достали твои идиотские комментарии! – выпалила она наконец. – Иногда твое отношение меня просто поражает. Вообще-то я иронизировала над дядей. Едет в Тоскану, чтобы полюбоваться на чьи-то сиськи! А ты реагируешь в его же духе – дескать, давай тоже сходим на них поглазеть!
Нина резко встала с дивана и принесла из кладовки свой чемодан. Шлепнув его об пол, она стала бросать в него вещи.
– Ты можешь на меня хотя бы посмотреть, чтобы я мог перед тобой извиниться?
Нина подняла на меня взгляд, но тут же стремительно отвела его. Помимо Барбареллы и других персонажей, которые лишь иногда вступали в игру, внутри Нины сидела та, кого я называл Снежной Королевой. Каждый раз, когда доходило до ссоры, ее словно пожирал колючий холод, делавший ее несгибаемой, точно замороженной. Она явно не нуждалась ни в каком примирении, и это приводило меня в безумное отчаяние. Во время ссор Нина верила только охватившим ее чувствам.
Следующие несколько часов мы осторожно обходили друг друга стороной, но вечером столкнулись в ванной. Я, как всегда, посмотрел на нее в зеркало, но она опять быстро отвела глаза.
В тот момент во мне что-то лопнуло. Я что, прокаженный, от которого можно заразиться через один-единственный взгляд?
Я был сыт всем этим по горло. Я размахнулся, чтобы ударить ее, но в последнюю секунду направил руку на держатель для полотенец. Сорвав их на пол, я выломал держатель из стены и швырнул его в ванну.
– Твою мать! – заорал я. – Ты долго еще собираешься не смотреть на меня?
Нина бросила на меня изумленный взгляд. Я пулей вылетел из ванной, рухнул на ковер и стал колотить по нему кулаками.
А потом истерично разрыдался.
Именно так я поступал в детстве, когда родители ругались, запершись в ванной, и я не был уверен, что они выйдут оттуда живыми.
Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем в комнате появилась Нина. Поглядев, как я извиваюсь на полу, она осторожно, словно над раненым зверем, который может укусить, наклонилась надо мной и, увидев, что я уже не опасен, попыталась меня унять. Слезы вперемешку с соплями текли у меня по подбородку, и Нина потрясенно подавала мне один бумажный платок за другим.
* * *
Скорее всего как раз тогда было самое время признать, что мы – это не только то, что нам в себе нравится. Мы могли бы позвать своих демонов к столу и разделить с ними трапезу. Но нас слишком часто считали образцовой парой, и мы позволили себе впасть в сладкое беспамятство.
Именно тогда и началась наша настоящая жизнь на Буги-стрит.
Во-первых, Нине нужно было найти работу. Она в свое время прошла полугодовой курс для преподавателей йоги и теперь обращалась поочередно в разные брненские йога-центры с вопросом, не нужны ли им новые тренеры. Был момент, когда казалось, что Нина займется продажей картин богачам, лишенным вкуса, потом она сходила на несколько собеседований ради того, чтобы занять одну из бессмысленных административных должностей, и наконец решила обойти брненские кофейни, чтобы получить хотя бы временную подработку. Ей нравилась “Поднеби”, но там никто не требовался; все вроде бы шло к тому, что Нина будет официанткой в “Фальке”, который больше всего напоминал полюбившиеся нам краковские кофейни, однако в итоге ее взяли в бистро “Франц”, хипстерское заведение с приличным кофе, богатым выбором чизкейков и блюдами из фермерских продуктов. Там работали студенты и студентки соседнего филологического факультета и всяких творческих вузов, с которыми Нина быстро нашла общий язык, почувствовав себя за радужной барной стойкой как рыба в воде. Владелец проникся к Нине симпатией, что ни для кого (кроме, разве что, оломоуцкой кафедры богемистики) не составляло особого труда, и, намереваясь спустя несколько месяцев открыть еще одну кофейню во дворе Моравской галереи, очень на Нину рассчитывал.
Что до меня, то я жил своим романом, ездил в Прагу на съемки телепередач, а чуть позже начал вести курсы писательского мастерства в Литературной академии. Вместе с Петрой и Яной, тоже работавшими в академии, мы задумали основать новую писательскую организацию[69].
Где-то в конце зимы “История света” попала в список номинантов на премию “Магнезия литера” – вместе с папиным сборником рассказов.