Ян Мортимер – Заложники времени (страница 25)

Когда спустились сумерки, мы зажгли факелы, закрепленные в расщелинах, и попытались колоть камни в их тусклом свете. Но ветер был слишком силен, а факелы быстро догорали, поэтому мастер объявил конец работы. Мы подняли молоты и укрепили их клиньями. Поступление воды на водяное колесо перекрыли, печь загасили, подготовив ее к утренней плавке. Оставшиеся работники направились в дом, который представлял собой простую длинную каменную хижину. Мы поужинали хлебом, холодным мясом и сыром при свете лучин, закрепленных на стенах. Пили мы странный напиток – наши товарищи называли его «пивом». Он был похож на наш эль, только чище и крепче. Ветер выл и свистел за стенами дома. Под этот свист начались рассказы о том, как люди делали и теряли состояния на олове. Но мы все еще остерегались друг друга. Взаимное недоверие ощущалось почти физически. Рассказывая об удачной находке, никто не называл точного места.

Ветер завывал вокруг нашего жалкого жилища, хлопая дверью. Я слушал истории рудокопов и думал, насколько хуже сейчас в открытом море. И я вспомнил моряка, товарищи которого умерли от отчаяния при мысли о том, что они никогда не увидят твердой земли. В некотором смысле все мы тоже были в открытом море – мы были выброшены из общества, к которому некогда принадлежали. Верили ли эти люди в то, что когда-нибудь смогут вернуться? Я смотрел на их лица. Того человека согнали с его земли, а этот пострадал за свою веру – но они все еще продолжали цепляться за жизнь и хранили веру. Тот, кто потерял землю, надеялся построить новый дом для своих детей. Протестант твердо верил, что Бог посылает ему испытания – и это временно. Другие верили в то, что эта работа сделает их богатыми. Им нужно лишь заработать денег, чтобы начать собственное дело, и они станут такими же, как олдермен Периэм и его сын. Их надежды были совершенно не похожи на то общество, в котором некогда жил я сам. Мы были гораздо более едины. Мы все принимали Божью волю. Теперь же все люди были разъединены и неудовлетворены. Каждый надеялся, что Бог улыбнется именно ему – ему одному.

Я сидел на земляном полу возле двери. Каждый раз, когда кто-то поднимался, повинуясь зову природы, мне приходилось подвигаться. Когда дверь распахивалась, меня обдавало холодным воздухом. Я дрожал, пока дверь не закрывалась. Пару раз кто-то забывал задвинуть засов, и дверь распахивалась. Мне приходилось подниматься, чтобы закрыть ее.

– Это была ошибка, – прошептал Уильям, когда Ричард Таунсенд направился к двери и вышел из дома. – Мне следовало быть умнее.

– Это работа в наказание, – ответил я.

– Но мы оба знаем, что есть лучшие формы искупления.

– Может быть…

Джордж Беддоуз прошел мимо нас и открыл дверь. Нас снова обдало леденящим холодом.

– И для отдыха тоже есть места получше. Интересно, как сейчас выглядит королевский дворец в Вестминстере?

– Наверное, так же, как любой дворец. Гобелены, сундуки, полные золота и серебра, огромные кухни с поварами и поварятами, часовня с цветными стеклами и стенами. И спальня с огромной кроватью под балдахином – и пуховые одеяла и перины.

– Значит, жизнь изменилась только для бедных, но не для короля и придворных.

– Может быть, у короля есть часы, которые отбивают время, – предположил я (ведь и жизнь богатых тоже должна была измениться). – И желания короля тоже постоянно меняются: начать войну с другим королевством, начать новый крестовый поход, арестовать лорда-изменника… Но живет он точно так же, как и раньше. Он носит корону, сидит на троне, ест жареное мясо и пьет вино. В королевских дворцах время остановилось. Но для этих рудокопов все изменилось.

Мы замолчали, прислушиваясь к вою ветра. Лучина догорела до конца, и мастер зажег другую от той, что еще не догорела. Рудокопы тихо переговаривались, а потом кто-то громко, чтобы слышали все, спросил:

– А кто из нас забирался дальше всех? Пусть тот, кто побывал дальше всех, расскажет свою историю.

Все повернулись к нам.

– Эти парни, в кертлах, они были в Китае, – сказал высокий рудокоп, который не разговаривал со мной.

Я вопросительно посмотрел на Уильяма. Он кивнул мне – именно это он и сказал тому человеку.

– Говорите, говорите, говорите, – потребовал один рудокоп, и вскоре к нему присоединились все остальные.

Уильям поднял руку.

– Хорошо, мы расскажем. Но вы точно не поверите и половине из того, что мы видели.

– С кем вы вышли в море?

Уильям покачал головой.

– Друзья, мы не плыли в Китай. Мореплавание – это для слабаков. Нет, мы вышли из Дувра и перебрались в Кале в девятнадцатом году правления нашего монарха. И на тамошнем рынке я продал немало шерсти. Мы собирались уже вернуться на английские берега, но судьба свела нас с ломбардским торговцем по имени Никколинус. И он сказал, что если мы готовы отправиться с ним на восток и вложить свои деньги в китайские специи и шелка, то обогатимся, как и мечтать не могли. И мы решили последовать за ним.

По пути до Венеции мы покупали и продавали ткани, – продолжал Уильям, – и в Ломбардию прибыли богаче, чем раньше. Когда мы добрались до Венеции, я чувствовал себя настоящим принцем в подбитой мехом мантии, а Джон делал щедрые пожертвования всем церквам, где хранились святые мощи. Никколинус принял нас в своем красивом доме, прямо на берегу моря, в тени гор, в окружении парка, где бегали олени. Нас приняла прекрасная жена Никколинуса, темноволосая и кареглазая Фиеска. На ее лице всегда играла улыбка. За обедом она наливала нам вино в серебряные кубки, а слуги наблюдали. У Никколинуса была большая шахматная доска из черного дерева, слоновой кости и золота. Он предложил мне сыграть, и я, не желая его разочаровывать, согласился. «Назови свою ставку», – сказал я. «Все богатство, привезенное вами из Франции», – ответил он. Я опешил, но отступить не мог, поэтому согласился. «Но ты тоже должен сделать ставку равной ценности. И если уж ты назвал мою ставку, я назову твою». «Назови, и я с радостью приму твое предложение». И я ответил: «Ночь в постели с твоей женой». Я сказал это так, чтобы она слышала, и еще добавил: «Ибо она – самая прекрасная женщина, какую я видел. За пределами Девона, конечно».

При этих словах раздались смешки. Уильям явно сумел завладеть вниманием слушателей, поэтому я решил молчать.

– Никколинус с гордостью сказал, что ему нечего бояться, поскольку он сумеет и заполучить мои деньги, и спасти честь жены. Но он не знал женщин! Он даже собственной жены не знал! Я видел, как ей не понравилось, что он готов поставить ее честь на кон. Зато мои слова ей очень понравились: ведь я сравнил ночь с ней со всем своим богатством. В шахматах Никколинус оказался большим мастером – он быстро съел четыре мои пешки. Но в этой игре я ставил на королеву. Когда Фиеска наливала нам вино, мужу она налила темного, крепкого ликера, который он очень любил, и он похвалил ее за внимательность. В мой же кубок она налила напиток из похожего кувшина – но это была простая вода! Она была хитрой лисой, эта Фиеска. Я долго обдумывал каждый свой ход, часто поднимая кубок и говоря: «Никколинус, это превосходнейшее вино! Спасибо, что не жалеешь его для гостей». Естественно, что Никколинус пил так же часто, как и я, и очень скоро был уже пьян, как монастырский келарь. Он ошибся с одним ходом, и это разозлило его. Он стал ругаться на меня за медлительность, но к тому времени дело уже было сделано. Я стал еще дольше обдумывать свои ходы. Веки Никколинуса стали смыкаться, и он заснул прямо на столе, смешав все фигуры. И тогда Фиеска взяла его кубок и осушила до дна. Потом она наполнила его снова и сказала слугам: «Вы все свидетели: я обязана провести ночь с этим мужчиной. А мужу моему нет дела до моей женской чести – вы все видите, как он напился». И мы с ней отправились в постель. Клянусь сапогами Господними, в постели она оказалась горячей штучкой! Мы не спали всю ночь, и она доставила мне такое наслаждение, что я сказал ей, что с радостью отдал бы все заработанные во Франции деньги за такую ночь любви. Она же рассмеялась, сказала, что не будет ставкой в игре и что я вознаградил ее достаточно, унизив ее гордеца-мужа перед слугами. Утром она разбудила меня рано, чтобы я уехал прежде, чем муж проснется. А когда я уходил, она вложила мне в руку кошель с дукатами, чтобы я скрылся побыстрее. А если вы мне не верите…

Уильям бросил на меня хитрый взгляд и протянул руку за моей сумой. Он открыл суму, достал кошель и показал рудокопам золотые монеты.

– Вот последние дукаты…

Рудокопы склонились над сумой, чтобы разглядеть монеты, которые доказывали правдивость этой истории. Они смеялись и толкали друг друга локтями.

– А где Ричард Таунсенд и тот молчун? – вдруг спросил Эдвард Боуден. – Они уже давно ушли.

Мы замолчали. Под соломенной крышей выл ветер. Дверь стучала под его порывами.

Мастер указал на меня и еще двоих, с которыми я не познакомился.

– Джон, Роберт, Ричард, вы пойдете со мной. Надо осмотреть дробильню.

Мы зажгли факелы, и черный дым потянулся под крышу. Стоило открыть дверь, как порыв ветра чуть не задул наши факелы. Я инстинктивно отпрянул, но потом склонил голову и зашагал к дробильне, полагая, что Беддоуз и Таунсенд не ушли далеко. Я пошел вдоль стены дома: земля под ногами была неровной, я то и дело спотыкался о груды отработанной руды, камни и пучки травы или скользил по влажной грязи. Ветер был так силен, что факел мой почти потух. Мне не удавалось рассмотреть почти ничего, но тут я неожиданно увидел руку. Я наклонился и поднес факел к лицу человека. Это был Ричард Таунсенд. Его темные волосы, словно траву, трепал ветер. Пульса мне нащупать не удалось, запястье было чуть теплым. Он лежал в луже крови, с открытым ртом и широко распахнутыми глазами, словно в последний момент жизни его что-то изумило.