Ян Мортимер – Заложники времени (страница 24)

– А приорат в Эксетере?

– Теперь там живет торговец шелком.

– О, нет! А собор?

– Собор все еще остается святым местом. Но если эти фанатики будут и дальше действовать так же, боюсь, его постигнет судьба приората. Они хотят запретить все – религиозные облачения, четки, обручальные кольца, скульптуры, картины…

– Но почему скульптуры?

– По той же самой причине. Они хотят реформировать Церковь, вернуть библейскую религию, а в Библии ничего не говорилось о десятинах, епископах и обручальных кольцах. И они говорят, что от этого нужно избавиться. А про скульптуры они говорят, что в Библии говорится: не сотвори себе кумира.

– Но ведь скульптуры – это чистая молитва, которой не нужны слова…

– Осторожнее со словами, – предостерег меня Ричард. – Такое можно говорить не всем.

Я услышал глухой шум, идущий из долины. Казалось, в подземном мире фурии ритмично молотят каменными молотами в огромный барабан. Птицы продолжали петь – они явно давно привыкли к этому звуку. Но мне он показался очень зловещим.

– Что это за гром? – спросил я, оглядываясь на других работников.

– Это мельница, – объяснил Ричард. – Там дробят руду. Два молота приводятся в действие водяным колесом. Они дробят руду, чтобы потом ее можно было расплавить в печи.

Когда мы подошли ближе, грохот молотов заглушил птичье пение на деревьях. Группы работников собрались возле прикрытых дерном угольных костров, горевших возле тропы. Чуть в стороне, на склоне холма стоял дом под соломенной крышей. С одной его стороны я увидел большое водяное колесо, установленное на отведенной от реки канаве. Мы с Уильямом и еще несколько новичков шагнули вперед, чтобы рассмотреть этот источник громоподобного шума. Шумно было так, что мы не могли разговаривать друг с другом.

Деревянная дверь отворилась, и мы вошли внутрь. Весь дом содрогался от грохота молотов. Внутри было дымно. Свет поступал через два маленьких, незастекленных окна. В доме было очень жарко и влажно. Когда глаза мои привыкли к полумраку, я увидел напротив себя возле стены печь. Возле нее стояли два работника с лопатами на длинных ручках. Они перекладывали желтовато-белый расплавленный металл, вытекающий из выпускного отверстия печи, на специальные поддоны для остывания. Я знал, что сильно нагретый металл начинает плавиться, становясь похожим на густую похлебку. Я видел, как плавили свинец при постройке церквей – расплавленным свинцом запечатывали стыки кровельных листов. Но я никогда не видел, чтобы олово зачерпывали лопатами. Когда один из работников отложил лопату и начал качать меха, чтобы снова разжечь печь, я заметил, как на плечах другого работника блестит пот.

Справа от печи находилась открытая дверь – оттуда и доносился оглушающий ритмичный звук. Два работника подкидывали руду на гранитные жернова, по которым колотили два массивных молота. При вращении водяное колесо приводило в действие рычаг, который по очереди поднимал и опускал молоты. Под ударами этих мощных молотов руда превращалась к крошки и пыль. Я видел подобные мельницы раньше: водяное колесо приводило в действие молоты, которые выбивали шерстяную ткань, но эта мастерская меня просто поразила. Я не понимал, как люди могут постоянно работать в этом адском шуме среди витающей повсюду оловянной пыли. На улице мне показалось очень холодно и как-то уныло. Я больше не слышал пения птиц, грохот молотов заглушал все остальные звуки.

– Я отойду по нужде, – сказал Уильям, когда мы стояли, оглохшие от страшного шума. – Эти молоты скоро начнут стучать еще чаще.

Уильям отошел в сторону, а я вернулся к лошадям. Я смотрел на затянутое темными тучами небо над пустошью. Становилось все холоднее – казалось, вот-вот пойдет снег.

Мы зашагали по дороге, уходящей вверх. Дорога становилась все более узкой. Мы приближались к крутому спуску. Мастер остановил лошадей и отвязал их друг от друга. Ветер был так силен, что он чуть было не потерял свою шапку. По склону мы повели лошадей и пони по одной. Если бы кто-то поскользнулся на мокрых камнях, мы все могли бы кубарем полететь вниз. Когда все оказались внизу, лошадей и пони снова связали в цепочку, и мы зашагали по каменистой тропе к следующему холму. Пронизывающий ветер трепал кусты вереска и дрока, траву и пожухлый папоротник.

Я попытался заговорить с Джорджем Беддоузом, но он оставался столь же неразговорчивым, как и раньше. Я сдался и переключился на Стивена Уоллера, пришедшего в Чагфорд с востока графства. Я спросил, почему он решил работать у Периэмов.

– У меня не было выбора, – ответил он. – Лорд забрал мою землю.

– Почему он так поступил?

– У моего деда было восемнадцать акров на больших полях, и все были хорошо обработаны. А еще у нас было десять акров пастбища и десять акров лугов. Дед мой имел право пасти трех коров и двадцать овец на общих землях. Потом шерсть вздорожала, и лорд забрал общие земли, выплатив нам всем немного денег.

– Почему вы согласились их продать?

– Если бы мы не отказались от общих земель, то вряд ли получили бы какие-то новые участки на больших полях, – пояснил Стивен, с трудом перекрывая вой ветра. – Нам пришлось согласиться. Но у меня оставались мои восемнадцать акров, и мы с женой кое-как справлялись. Но потом стюард лорда сказал, что он покупает оба поля, где находились мои участки. Я отказался, сказав, что нам без них не прожить. Мы уже унавозили их на следующий год. Да и незаконно это – сгонять крестьян с земли. Через два дня я вернулся домой с рынка и увидел, что все мое имущество – инструменты, стол, скамьи, кухонная утварь, постель – валяется на земле, солома с крыши нашего дома увязана в тюки, а люди лорда ломают мой дом. Они сказали, что мы больше не считаемся местными жителями и лорд теперь может забрать нашу землю. Стюард дал мне шесть шиллингов и восемь пенсов компенсации за дом и велел убираться. Жена и дети были в слезах. Я сам чуть не плакал, но что было делать? И мы отправились в Эксетер, а потом я пришел к Периэмам.

– Похоже, простые люди дорого платят за богатство страны.

Ветер взвыл с удвоенной силой, чуть не сбив нас с ног. Стивен Уоллер выждал, пока ветер не стих.

– Поговори с любым из этих людей, – сказал он, – и они расскажут тебе то же самое. Нас всех выбросили из жизни – так или иначе.

Мы молча шагали по каменистой тропе, сгибаясь под порывами ветра. В глазах стояли лишь коричневые купы болотных трав, темно-коричневый торф и серые камни. Я заметил, что мы все еще идем вдоль реки Тейн, хотя теперь она напоминала уже не реку, а небольшой ручей. Ветер стал оглушающим. Мы отошли от мельницы всего на милю, но грохот молотов стал почти не слышен. Было удивительно, как этот маленький ручей может приводить в действие такие огромные молоты. Силы природы соперничали в борьбе за первенство, и каждая показывала свою непреодолимую мощь.

До Уотерн Тора я больше ни с кем не разговаривал. Лица работников были мрачными. И когда мы добрались до места нашей работы, мне стал ясен истинный смысл слов олдермена Периэма. Нам действительно предстояло копать олово – прямо в склоне холма. На склоне мы увидели огромную серо-коричневую расщелину, где трудилось с полдюжины мужчин с мотыгами. Еще трое разбивали большие куски породы тяжелыми кувалдами. Мелкие куски складывали в тачку и везли на вершину холма.

Раньше я был каменщиком. Я придавал камню прекрасную форму во славу Господа. Теперь же я оказался на продуваемой всеми ветрами пустоши, где мне предстояло разбивать камни для камнедробильной машины ради богатства олдермена Периэма. Мне страшно захотелось вернуться к камням Скорхилла и попроситься назад, в свое время, чтобы спокойно умереть там, где меня знали и уважали. Но потом я вспомнил Лазаря, кузнеца Ричарда и его дочь. И мне показалось, что в этом месте я оказался неслучайно.

Лошадей и пони отвели на вершину цепи холмов. Ветер там был так силен, что буквально сбивал с ног. По ту сторону холма оказалась еще одна дробильная мастерская. Спускаясь мы слышали уже знакомый громоподобный грохот, перекрывавший даже вой ветра. Я окинул взглядом голую пустошь. Кроме дробильной мастерской под нами и еще одного каменного дома рядом с ней, никаких построек больше не было. Вокруг была пустынная, голая земля, не пригодная ни для чего, кроме выпаса тощих овец. Уильям был прав: это рычаг. Но он не поднимает людей, а втаптывает их в грязь.

Мы повели лошадей и пони вниз по склону, к дробильне. Там мы разобрали их груз и пустили пастись на пустошь. Вторая постройка оказалась домом: там работники жили, когда не занимались работой. Здесь мы сгрузили припасы. Дальше нам велели грузить олово, переработанное в плавильной печи. Каждый слиток весил чуть больше хандредвейта (около 50 кг), и носили мы их в одиночку. Работа была тяжелой. Когда мы все сделали, работники, которые дробили камни при нашем появлении, ушли – им предстояло отвести нагруженных пони в Чагфорд. Там олово предстояло взвесить и оценить. До самой темноты мы добывали руду, дробили ее и в деревянных тачках отвозили в дробильню и на переплавку.

Мы почти не разговаривали друг с другом. Работа была выматывающей, и ветер выл слишком громко. Попытавшись завязать разговор в дробильне или на самом руднике, я понял, в каком отчаянном положении оказались мои товарищи. Эдвард Боуден был вынужден покинуть свой приход: он отказался принести клятву верности королю, который провозгласил себя главой Церкви. Но сделал он это не потому, что признавал верховенство Папы Римского: он оказался одним из тех фанатиков, которых называли протестантами. Он верил в то, что истина содержится только в Библии, а все остальное – это искажения тех, кто неспособен постичь истинного смысла веры. Его единоверцы подвергались страшным гонениям. Одну из них, Анну Аскью, всего полгода назад страшно пытали в лондонском Тауэре. На дыбе ей вывернули из суставов руки и ноги, а потом сожгли на площади. Все ее преступление заключалось в том, что она читала Библию и не признавала за священниками права толкования ее истинного смысла. За это она приняла поистине мученическую смерть. Уильям считал, что никто не будет заниматься домашней работой, если женщины научатся читать. Но женщины явно пошли гораздо дальше.