Ян Мортимер – Величайший из изменников. Жизнь сэра Роджера Мортимера, первого графа Марча, правителя Англии в 1327-1330 (страница 75)

Лондонцы могли встретить давление с каждой из сторон. Другое дело — высшая знать. Очевидно, что властные должности были избавлены от присоединившихся к Ланкастеру лордов. Вынесли негласный, но подразумеваемый смертный приговор тем, кто, по мнению Роджера, предал его самым подлым образом. В список вошли Томас Росселин, Генри де Бомон и Уильям Трассел. К ним, за убийство Роберта де Холанда, добавили Томаса Уитера. Все четверо перечисленных мужчин бежали во Францию и потеряли свои земли. Тем не менее, в остальных случаях, Мортимер проявлял снисходительность. Не были наказаны графы Норфолк и Кент. Томас Уэйк, будучи кузеном Роджера, лишился десяти тысяч фунтов. Хью Одли, племянник Роджера, также не подвергся ссылке, но получил разрешение сохранить поместью с уплатой за это десяти тысяч фунтов. Схоже поступили по отношению к графу Ланкастеру, лишившемуся тридцати тысяч фунтов и оштрафованному на одиннадцать тысяч. Еще большему числу не столь значительных предводителей восстания позволили остаться и сохранить имения при условии уплаты неминуемого штрафа. Мортимеру не требовалась суровая кара, он просто укреплял победу финансовыми наказаниями, одновременно заставляя взбунтовавшихся лордов принести присягу защищать короля, Изабеллу и других членов монаршего Совета, включая сюда, разумеется, и его самого.

Существовало несколько причин демонстрации Роджером такой снисходительности по отношению к противникам. Во-первых, он не желал вызывать реакцию, за которой, само собой, последовало бы хладнокровное убийство представителей знати, как уже было после сражения при Боробридже. К тому же, Мортимер принес клятву не причинять вреда графу Ланкастеру на посохе архиепископа Кентерберийского. Томас Уэйк и Хью Одли приходились Роджеру близкими родственниками, и он не желал их оттолкнуть. Равно Мортимер не собирался причинять зло графам Кенту и Норфолку, скорее намеревался выразить им благодарность за обмен с Ланкастером ролями. Кроме того, Роджер стремился оказаться к королевской семье ближе, а не отдалиться от нее. Но, возможно, самой важной причиной являлось его опасение перед значительностью стороны противника, осмелившейся вступить с ним в спор. Даже теперь Генри Ланкастер сохранял высокий уровень народной любви, особенно на севере, ведь он возглавил сопротивление заключенному Мортимером мирному договору с Шотландией. Суровое наказание графа спровоцировало бы бунт населения. В конце концов, в настоящее время в лагере противника, не подчиняясь надзору Роджера, распространились известия о сохранении в живых низложенного монарха, мгновенно превратившись в добравшийся до каждого слух. По словам длинной версии летописи Брута, «почти все простые люди в Англии впали в печаль и ужас», размышляя жив ли король в замке Корф или же нет.

Вдобавок к слухам и шепоту за закрытыми дверями, была еще и проблема, связанная с Францией. Взойдя на трон, вопреки претензиям Эдварда Третьего, Филипп де Валуа нанес английской королевской семье удар, как в дипломатической, так и в политической сферах. Осенью 1328 года новый суверен Франции настоял, чтобы Эдвард лично прибыл к нему для принесения клятвы верности за Гасконь. Изабелла возразила, — сын короля никогда не будет приносить присягу сына простого графа. Филипп Валуа ответил на это отнятием у Гаскони доходов и в феврале 1329 года прислал ультиматум. Продолжающие наводить порядок в юридических вопросах относительно мятежа Ланкастера Роджер и Изабелла поняли, — сейчас они воевать с Францией не в состоянии. Вместо этого пара нагрузила посыльных предназначенными ее монарху дарами и пообещала, что Эдвард принесет присягу в ближайшем будущем. Извинения за промедления отправились в путь в апреле. В мае двор, в конце концов, двинулся в графство Кент, чтобы оттуда проводить своего юного суверена во Францию. Во время прощания в Дувре Эдвард передал Роджеру амулет с бриллиантом, стоимостью двадцать фунтов, свидетельствующий, возможно, о большем доверии Мортимеру, нежели чем Генри Ланкастеру.

Король отсутствовал на протяжение шестнадцати дней. 6 июня в Амьене он принес Филиппу присягу. Но сделал это в столь неудовлетворительном виде, что французский монарх встревожился. Филипп желал, дабы Эдвард поклялся служить ему также в процессе военных действий, потому как знал о высоком риске нападения со стороны заморского соседа (его соперника в претензиях на французский трон). Но английские советники, приехавшие с Эдвардом, в особенности, близкий друг Мортимера, Генри де Бургхерш, уже получили наставления не позволять подобному произойти, да и сам король совсем не стремился служить кузену матушки. Стоило церемонии завершиться, Изабелла призвала сына как можно скорее вернуться в Англию, и он повиновался, даже не попрощавшись официально с Филиппом. 11 июня молодой человек прибыл в Дувр. Тремя днями позже он находился с Роджером и Изабеллой в Кентербери.

Нам точно не известно, почему Изабелла так внезапно вызвала сына домой. Вероятно, она не хотела, чтобы юноша попал под влияние Филиппа, или же не доверяла тому, опасаясь удержания сына на континенте. Но существует и другая возможность, более правдоподобная, чем страх попадания Эдварда под воздействие Филиппа. И хотя данная возможность не может быть доказана, рассмотреть ее со всей серьезностью необходимо.

Изабелла ждала ребенка.

*

К вопросу о беременности Изабеллы следует приближаться с громадной осторожностью. Если она когда-нибудь ждала от Роджера ребенка, то это сохранялось в тайне по двум очень основательным причинам. Во-первых, младенец становился доказательством чудовищного в своем неприличии поведения со стороны королевы-матери и прилюдно нанесенного суверену оскорбления. Во-вторых, дитя мужского пола могло предъявить претензии на трон Франции вслед за королем Эдвардом и принцем Джоном. Таким образом, само его существование представляло собой международный скандал, крайне вероятно, повлиявший бы на претензии английского монарха на французскую корону. Для Эдварда, явно считавшего контроль над ним Мортимера раздражающим, мысль о признании сына Роджера единоутробным сводным братом была невыносима. Ирония заключалась в том, что он являлся единственным человеком, от кого чета Роджера и Изабеллы не могла скрыть правду. Находясь к матери так близко и наблюдая за ней каждый день, король насторожился бы, если она на какой-то продолжительный период оказалась далеко. Но с его помощью беременность можно было сохранить в тайне, особенно под более объемными нарядами, вошедшими в моду при дворе с приобретением Филиппой статуса королевы.

В подобных обстоятельствах удивительно само существование указывающих на беременность улик. Однако, у нас есть некоторые подробности, соединив которые, получается увидеть, — такое вполне могло случиться. Во-первых, стоит упомянуть летопись Фруассара, прямо утверждавшего, — ходили слухи, что в 1330 году Изабелла носила ребенка. Он отчасти переменчив в выстраивании системы событий первых лет правления Эдварда Третьего и полагает даты менее значимыми, нежели доблестные подвиги, но вряд ли хроникер позволил себе полностью выдумать историю, навлекающую тень на матушку своего героя. Фруассар мог услышать сплетню и решить, что та касается задержания Роджера в 1330 году. Либо же он подхватил слухи относительно второй беременности.

Подтверждением слов Фруассара о беременности Изабеллы являются пусть менее откровенные, однако более официальные источники предыдущего года. В сентябре 1329 года королева-мать написала нечто, похожее на завещание, — расписала судьбу некоторых своих владений, в случае ее смерти, долженствующих перейти в руки Роджера. Подобное было необычным для тридцатитрехлетней женщины, большинство людей заявляли о посмертной воле лишь в последние месяцы жизни, когда уже точно знали, что умирают. Но Изабелла не в первый раз совершала такие жесты: она сделала то же самое, нося в 1312 году своего первого ребенка и глядя в лицо связанным с беременностью неопределенностям. Единственными правдоподобными альтернативами грядущего материнства можно считать болезнь королевы, или же страх покушения на ее жизнь. Но у нас нет никаких свидетельств о болезни, как и о том, что кто-то тогда устраивал заговор с целью убийства Изабеллы.

Следующая деталь доказательства беременности королевы-матери летом 1329 года прямо относится к Роджеру. В пожаловании, сделанном им церкви Лейнтвардина в прошлом декабре, вельможа выделяет девять каноников для исполнения ежедневных служб о спасении душ короля Эдварда Третьего, королевы Изабеллы, королевы Филиппы, епископа Бургхерша, его лично, графини Джоан и их детей, с потомками и предками. Для этого выделяется девять групп — шесть индивидуальных и три общих, — соответствующих девяти одаренным каноникам. 10 февраля 1330 года Роджер добавил к данному числу нового каноника и новую индивидуальную группу служб, сказав, что теперь внутри его растущей семьи появился новый член, о спасении души которого следует ежедневно служить мессы. Мортимер назвал его «графом Линкольном».

Выбор титула очень интересен, потому как в 1330 году графа Линкольна не существовало. Последним человеком, носившим титул, являлся Томас, граф Ланкастер, пользовавшийся им благодаря супруге, Алисе, последней выжившей дочери Генри, графа Линкольна. Графиню захватил в плен граф Саффолк, увезя даму, к огромному ее удовольствию, от Ланкастера, поэтому Генри Ланкастер и не имел возможности после ниспровержения Деспенсеров унаследовать титул Линкольна. Алисе исполнилось сорок восемь лет, и она знала, что не сумеет подарить жизнь наследнику, хотя и вышла потом за сэра Эбуло Лестрейнджа, барона из Шропшира. Таким образом, титул следовало после смерти носительницы считать утраченным. Более того, значительная часть владений Линкольна была уже пожалована Изабелле, а оставшиеся вскоре попали к Роджеру и его сыну, Джеффри. Вот и получается, что, хотя доказательство пожалования Лейнтвардину и не является решающим, оно явно весомо. Эта улика заставляет предполагать рождение сына и наделение его чрезвычайно правдоподобным титулом, на который тот мог надеяться после смерти графини, а также она объясняет, как Роджер и Изабелла сумели бы провести ребенка в высший слой знати, несмотря на его незаконнорожденность.