Ян Ли – Дорога охотника 3 (страница 21)
Я вжался в стену, погасил факел. Темнота обняла, как ледяное одеяло, зрение бесполезно, остался только слух — и он работал на полную.
Шшшрк. Шшшрк. Ближе. Ещё ближе.
И — другой звук, тихий, на самой грани восприятия. Как будто… голос? Нет, не голос. Вибрация. Низкая, утробная, от которой зубы заныли, а внутренности скрутились в узел. Инфразвук? Возможно. Или что-то, для чего нет названия. Метка вспыхнула жаром. Больно. Впервые — по-настоящему больно. Как раскалённый гвоздь, вбитый прямо в душу.
Звук прекратился. Резко, как отрезало. Тишина вернулась — абсолютная, ватная, давящая на уши.
Я стоял, вжавшись в стену, минуту. Две. Пять. Ничего. Молчание.
Медленно, осторожно, зажёг новый факел. Свет показался ослепительным после кромешной темноты. Осмотрелся. Тоннель был пуст. Пол — чистый, без следов, без царапин, как будто ничего здесь не было.
Или как будто то, что здесь было, не оставляет следов.
Развернулся. Пошёл назад. Быстро, но контролируя шаг — не бежать, не бежать, сохранять спокойствие. Прошёл мимо выемки руды, подхватил мешок с лутом, двинулся к выходу. Поднялся по пологому тоннелю, увидел свет — серый, дождливый, такой прекрасный. Выбрался. Сел на мокрый камень. Закрыл глаза.
Что-то не спокойно, хотя обычный поход в шахту… вроде бы. Или что-то было?
ТАк, давай по порядку.
Я спустился за рудой. Собрал. Пошёл к выходу. Всё? Кажется, всё. Что-то ещё было, какое-то ощущение… что-то в голове покалывало, от перепада давления, или от недостатка воздуха… и скрытность прокачалась, от чего бы? Наверное, крался по тоннелю, боялся обвала. Да, логично. Обвалы в заброшенных шахтах — обычное дело, недаром тут когда-то вся смена погибла.
Взвалил мешок на плечи и зашагал к Перепутью.
Сходил в шахту ещё пару раз, каждые три-четыре дня. Часть руды передавал Горту, часть плавил сам. Металл сразу пускал в работу, готовые изделия — в основном на продажу.
Ножи уходили первыми — охотникам, стражникам, торговцам. Качество, которое давала «интуиция мастера», было вполне на уровне местного стандарта. Горт смотрел на мои изделия с выражением человека, который не может решить — восхищаться или ревновать. Выбрал третий вариант: делать вид, что не замечает.
Потом пошли наконечники для стрел и болтов — партиями, по два-три десятка. Охотники из Перепутья готовы были брать даже посредственно, а уж когда я набил руку, спрос рванул вверх. Логично — когда от точности выстрела зависит, кто кого сожрёт, экономить на боеприпасах как-то не хочется. Мелочёвка тоже нашла своих покупателей: петли, скобы, крючья, простенький инструмент. Перепутье было посёлком, где всё ржавело, ломалось и изнашивалось быстрее, чем производилось, так что спрос на металлоизделия был стабильный.
Кузнец явно был не против — да и с чего бы ему быть против, поставки руды и четверть от выручки на дороге не валяются. Велимир — староста — заходил дважды. Первый раз — молча посмотрел, ушёл. Второй раз — купил набор скоб для ремонта частокола и спросил, надолго ли я в посёлке.
— Пока не выгонят, — ответил я.
Он хмыкнул — одобрительно или нет, непонятно — и ушёл с покупкой. Но скобы были поставлены в тот же день, что я счёл за комплимент.
Лиса тоже появлялась периодически — мелькала на краю зрения, как кошка в переулке. Не подходила, не заговаривала. Просто была. Наблюдала. Профессиональный интерес или что-то личное — хер поймёшь.
А шахта…
Каждый спуск был похож на предыдущий. Спустился, собрал руду, поднялся. Иногда я уходил глубже, чем планировал, — ноги сами несли, тело двигалось на автопилоте, а мозг… мозг словно засыпал. Я приходил в себя на полпути к выходу, с полным мешком руды и смутным ощущением, что пропустил что-то важное. Как будто вырезали кусок из фильма — только что был в первом зале, и вот уже на подъёме, а между — провал.
Странно? Да. Тревожно? Тоже да. Но руда была хорошей, скрытность росла, а деньги капали. А провалы в памяти… ну, мало ли. Я не высыпаюсь, факт. Сны. Каждую чёртову ночь — чёрная вода, и голос, который больше не говорил словами, а просто… присутствовал. Давил. Ждал.
Это было после четвёртого спуска. Или пятого — я уже сбился со счёта. Скрытность прокачалась от чего-то, что происходило в шахте, — от чего-то, что я не помнил. Система посчитала, что я успешно скрывался от серьёзной угрозы.
Тот самый ваниш. Тридцать секунд — немного, но в бою или при бегстве — целая вечность. Хорошо, просто замечательно даже.
Вот только один интересный вопрос: от кого — или от чего — я скрывался там, внизу, чтобы заработать этот перк? Что бы я ни делал там, внизу, — это было серьёзно. Достаточно серьёзно, чтобы Система сочла мою скрытность протестированной в экстремальных условиях. Дважды.
И я — не — помнил.
Попробовал вести записи. Перед спуском писал: «Иду в шахту. Не заходить дальше второй зоны.» Возвращался, читал записку. Перечитывал. Ниже было дописано моим почерком: «Третья зона. Чистая. Стены гладкие. Тихо.» Третья зона? Какая, блядь, третья зона? Я не помнил, чтобы писал это. Но почерк — мой. Однозначно мой. Стало страшно. Пока что без паники, рациональным таким страхом, который не парализует, а наоборот, не заставляет бежать, а просто сидит внутри и задаёт неудобные вопросы. Что происходит с памятью? Что еще ты не помнишь? И — самый главный — что ты делаешь там, внизу, пока не помнишь?
На какой-то там по счёту спуск я обнаружил на своих сапогах странный налёт. Чёрный, маслянистый, с тусклым отблеском. Не грязь, не сажа, не ржавчина. Что-то другое. Потрогал пальцем — холодное, скользкое, без запаха. Попытался стереть — размазалось, но не сошло.
«Оценка материалов» показала:
Сразу понятнее стало, спасибо.
Стоял у входа в шахту, смотрел на свои сапоги и пытался вспомнить. Провал. Спустился, собрал руду… и дальше — ничего. Как будто кто-то аккуратно вырезал два часа из моей жизни, не оставив даже монтажных склеек.
— Ты дерьмово выглядишь, — сказал как-то Боров, когда я спустился к нему позавтракать.
— Спасибо, утешил.
— Серьёзно. Круги под глазами, как у енота. Спишь вообще?
— Сплю.
— Врёшь.
Вру. Не сплю — проваливаюсь в черноту, где нет снов, только голос и вода. Просыпаюсь разбитым, с привкусом железа во рту и мокрой подушкой. И каждое утро — записка от себя, написанная почерком, который мой, но каким-то другим. Более уверенным. Более ровным. Как будто тот, кто писал, не боялся вообще ничего.
Восьмой спуск. Или девятый — счёт окончательно потерян… тем более, что их же было всего три… или нет? Я привязал к запястью верёвку, второй конец закрепил у входа. Если я не помню, куда хожу — пусть хотя бы верёвка покажет, как далеко. Спустился. Собрал руду. И дальше — знакомое ощущение, словно кто-то мягко выключает свет в комнате сознания. Не сон, не обморок, просто тишина. Мысли стихают, тело продолжает двигаться, а разум отступает куда-то вглубь, как зритель, который встал и ушёл из зала, пока фильм ещё идёт.
Очнулся у входа. Мешок полон, руда — отличного качества, такой я раньше не видел. Тёмная, плотная, с красноватым отливом. Откуда? С какой глубины? Верёвка была размотана полностью. Все пятьдесят метров. И на конце — обрезана. Аккуратно, ножом. Моим ножом. Я обрезал верёвку, пока был… там. Сам. Сознательно. Чтобы пойти дальше.
Глава 9
Утро было ясным, безветренным и каким-то неправильным. Слишком тихим для Перепутья — обычно посёлок просыпался рано, с криками петухов — и с перьями, и с перегаром, стуком топоров, руганью стражников на воротах. Сегодня же посёлок обняла тишина, как будто мир затаился, набрав воздуха перед чем-то. Чем-то нехорошим, чем-то, что сломает привычный порядок вещей.
Предчувствие опасности — не системный перк, а своё, родное, выстраданное собачьей жизнью в этом дивном новом мире — не давало покоя, зудело, и зудело давно — с вечера, если честно. Всю ночь не мог уснуть, ворочался, прислушивался. Сны не приходили. Впервые за недели — ни чёрной воды, ни голоса. Тишина. И от этой тишины было страшнее, чем от любых кошмаров.
А вот метка не беспокоила, как будто уснула. Это, почему-то, напрягало больше всего.
Я собрался быстрее обычного — в любом ведь случае необходимость пополнить запасы руды никуда не делась. Мешок, кувалда, арбалет, болты — свои, любовно выструганные, с наконечниками из руды с глубоких уровней. Нож на поясе — тот самый, первый настоящий нож, выкованный с перком — не стал продавать, оставил себе на память, как талисман. Запас еды на два дня. Две фляги с водой. Верёвка — новая, длиннее прежней.
Зачем я собираюсь на два дня? Обычный спуск — дневная ходка. Туда, набрал, обратно. Потому что сегодня будет не обычный спуск. Я это чувствовал — не предчувствием опасности, не охотничьим инстинктом, а чем-то более глубоким, первобытным. Знанием, которое сидело в костях, которое не могло быть выражено в словах.