Ян Ли – Дорога охотника 2 (страница 31)

Распаковал вещи. Меч — под рукой, у изголовья топчана. Арбалет — заряженный, рядом с мечом. Нож — на поясе, как всегда. Мешок с добычей — в угол, под ворох старой ткани, которую нашёл в сундуке у стены. Не то чтобы великолепное укрытие, но лучше, чем ничего.

Кристаллы и свиток остались в схроне на болоте, далеко отсюда — и это было, пожалуй, единственным по-настоящему умным решением, которое я принял за последнее время. Таскать с собой самое ценное — верный способ это потерять. А так — даже если меня обыщут, даже если заберут всё, что при мне — главное останется в безопасности.

Относительной безопасности. Но всё же.

Вечером, когда солнце село за деревья на западном берегу озера, я вышел пройтись. Осмотреться, как говорится, познакомиться с местностью. И, заодно, попробовать понять, во что я вляпался на этот раз.

Посёлок затихал к ночи. Люди расходились по домам, дым поднимался из труб, где-то лаяла собака — первая собака, которую я видел в этом мире, между прочим, и это было странно приятно, маленький кусочек нормальности посреди всего этого безумия. Меня провожали взглядами — не враждебными, но и не особо дружелюбными. Любопытство смешанное с осторожностью, стандартная реакция на чужака.

Одна женщина — средних лет, с усталым лицом и натруженными руками — даже кивнула мне, когда я проходил мимо её дома. Я кивнул в ответ, и этот молчаливый обмен вежливостью почему-то показался мне важным. Маленький знак того, что не все здесь видят во мне угрозу или объект использования.

Или — что они очень хорошо притворяются.

Дошёл до края посёлка с другой стороны — там, где дома кончались и начинался лес. Тот самый северный лес, о котором Корин упоминал в связи с «лесными тварями». Выглядел он… обычно? Деревья как деревья, кусты как кусты. Охотничий инстинкт фиксировал несколько объектов на границе зоны восприятия — мелкие, неагрессивные, типичная лесная живность.

Вернулся к озеру, обошёл причал. Лодки — штук двадцать, разного размера. Сети, сушащиеся на специальных рамах. Запах рыбы — не тухлой, свежей, значит, рыбалка идёт активно. Нормальное рыбацкое поселение, на первый взгляд.

На другом берегу озера — далеко, километров пять или больше — виднелся какой-то силуэт. Не деревья, что-то рукотворное. Какие-то руины? Отсюда не разобрать, слишком далеко, а бинокля у меня, очевидно, не было.

Подошёл к одному из рыбаков, который возился с сетями у самой воды — пожилой мужик, похожий на Корина, только помельче и с лысиной вместо седой гривы.

— Добрый вечер.

— Добрый, — он поднял голову, окинул меня взглядом. — Ты тот гость, который сегодня на плоту приплыл?

— Он самый.

— Ну, добро пожаловать, значит. — Вернулся к своим сетям, не выказывая особого интереса к продолжению разговора.

— Скажи, — я кивнул в сторону далёкого берега, — а что там, на той стороне?

Его руки замерли на секунду — короткая, но заметная пауза. Потом он продолжил работать, как ни в чём не бывало.

— Там? Ничего там нет. Лес да болота.

— А вон та штука, на берегу? Похоже на башню или…

— Не знаю, о чём ты, — перебил он. — На тот берег не плаваем. Нечего там делать. Рыба здесь, мы — здесь, зачем куда-то лезть?

— Понял, — сказал я, хотя не понял ничего. — Извини за беспокойство.

Ушёл, оставив его с сетями и невысказанными вопросами.

«На тот берег не плаваем». Интересная формулировка. Не «там опасно» или «там ничего интересного» — а просто «не плаваем», как констатация факта, не требующая объяснений. Ещё один красный флаг в коллекцию.

К ночи я вернулся в свой дом — в дом, который временно стал моим, — и заперся изнутри. Засов был крепким, дверь — толстой. Если кто-то захочет войти без разрешения, я услышу задолго до того, как они справятся с преградой. Развёл огонь в очаге — маленький, больше для уюта, чем для тепла. Сел на топчан, привалившись спиной к стене, и начал думать.

Итак, что мы имеем?

Первое: изолированное поселение, о котором в «большом мире» либо не знают, либо не говорят. Сотня человек, живут автономно, рыболовством и охотой. Выглядит мирно и благополучно.

Второе: меня приняли слишком радушно. Незнакомец приплывает из ниоткуда, рассказывает полуправду о себе — и ему сразу предлагают жильё, еду, место в общине? В обмен на «помощь с тварями», которые, судя по всему, представляют реальную угрозу? Что-то здесь не сходится. Или я настолько ценный кадр, что они готовы рисковать, пуская в свой мирок чужака — или им нужен кто-то вроде меня для чего-то, о чём они пока не говорят.

Третье: дом, в котором я сижу. Пустой, «просто ушёл» предыдущий жилец. Угу. И никто не захотел занять освободившееся жильё.

Четвертое: тот берег озера. Что-то там есть — что-то, о чём не говорят, куда не плавают, на что стараются не смотреть.

Вывод простой: я влез в какую-то мутную херню, потому что это, видимо, моя судьба — влезать в нее, родную, везде, где появляюсь. Закономерность, можно сказать.

Нужно больше информации. Гораздо больше. Пока я не понимаю, что здесь происходит — не могу оценить риски и возможности. А доверять нельзя никому. Даже если они улыбаются, даже если кормят вкусной похлёбкой, даже если предлагают помощь и место в общине. Особенно — если предлагают помощь и место в общине, потому что бесплатный сыр бывает только в мышеловках, и это универсальное правило работает в любом мире.

Но и отказываться от передышки нельзя. Я измотан. Физически — ещё терпимо, регенерация делает своё дело. Но психологически… Месяцы в режиме постоянной угрозы, постоянного напряжения, постоянной готовности к бою — это изнашивает. Даже «несокрушимый дух» имеет свои пределы. Мне нужен отдых. Нужно время, чтобы восстановиться, подготовиться к следующему этапу — каким бы он ни был.

Так что — остаюсь. Пока. Смотрю, слушаю, собираю информацию. Помогаю с тварями, если это не самоубийство. Присматриваюсь к людям, пытаюсь понять, кому можно хоть немного доверять, а кого стоит избегать.

И — постоянная бдительность, как завещал один одноглазый товарищ.

Глава 11

Две недели.

Четырнадцать дней — если считать по местному календарю, который я так и не удосужился выучить толком, потому что какая, нахрен, разница, как называется день недели, когда ты живёшь в посёлке посреди ебеней, где главным событием является удачный улов рыбы. А уж чья-то корова, родившая телёнка, — праздник общехуторского значения. Четырнадцать дней относительного покоя, регулярной еды и сна под крышей я уже начал воспринимать как должное, хотя расслабляться в этом мире означало подставлять спину для удара. Но организм — тупая скотина, которая не понимает концепцию «постоянная бдительность» и требует отдыха, невзирая на паранойю хозяина.

Втянулся в местный ритм жизни удивительно быстро — то ли социальные навыки и у меня есть, и работают, то ли я просто устал настолько, что любая стабильность воспринималась как манна небесная.

Подъём на рассвете — вместе с рыбаками, которые выходили на озеро с первыми лучами солнца, потому что рыба, как выяснилось, лучше всего клевала в утренние часы, пока вода ещё не прогрелась и всякая придонная дрянь не активизировалась. Завтрак в общинном доме — тот самый, где Торвин принимал меня в первый день, — вместе с другими охотниками и теми, кому не сиделось дома. Потом — работа: патрулирование окрестностей, проверка ловушек, которые я расставил по периметру посёлка, охота на тварей, которые подбирались слишком близко к человеческому жилью.

Вечером — ужин, разговоры у костра, если погода позволяла, или в таверне — да, тут была таверна, точнее, что-то вроде общинной пивнушки, где местный пивовар продавал своё мутное пойло за символическую плату. Потом — сон в моём доме на окраине, под мерный плеск волн и далёкие крики ночных тварей.

Спокойствие. Скучная, предсказуемая, почти нормальная рутина — и именно поэтому она казалась такой ценной после месяцев хаоса, беготни и попыток не сдохнуть каждые пять минут.

Но охота — охота была чем-то особенным, и именно она не давала мне окончательно расслабиться и превратиться в овощ, который только и делает, что жрёт, спит и почёсывает яйца на солнышке, как местные деды на завалинке.

Первая серьёзная вылазка случилась на третий день после разговора со старостой.

Корин познакомил меня с местными охотниками — их было четверо, не считая меня: Верн — мужик лет сорока, молчаливый и серьёзный, с шрамом через всё лицо, который он получил, по слухам, от когтей какой-то твари много лет назад. Братья Корт и Маг ( не в смысле метатель фаерболов, просто имечко такое) — близнецы, настолько похожие, что я первую неделю путал их постоянно, пока не заметил, что у Корта не хватает мизинца на левой руке. И старый Бран — дед божий одуванчик на вид, но увидев, как он натягивал тетиву лука так, я невольно проникся, как мощны его лапищи.

— Озёрные гончие, — сказал Верн, когда мы собрались у северной границы посёлка тем утром. — Стая, голов пять-шесть. Повадились таскать овец из загона у Марты-вдовы, две ночи подряд уже.

— Озёрные гончие? — переспросил я, потому что название было новым. ВОт еще момент, Система явно использует местные термины — а они одинаковые во всем мире? Или это автоматический перевод для любого собеседника?

— Твари с того берега, — Верн кивнул в сторону озера, и я заметил, как его челюсть напряглась при упоминании «того берега». — Приплывают иногда, когда голодные. Быстрые, зубастые, стайные. Поодиночке — не особо опасны, но когда их много…