Ян Ли – Бездарный (страница 6)
Деревенского мужика повалили на землю и принялись охаживать дубинками. Он орал что-то про невиновность, что его подставили, на него первого напали. Но его никто не слушал — приказчик опознал свой кошель, этого было достаточно. Жена его смотрела на избиение с выражением лёгкого интереса — видимо, это было самое увлекательное событие за весь день… тяжко им, конечно, без интернета.
«А вот это уже интереснее», — раздался в голове голос Шизы. Она… или он была довольна. «Целое представление. Молодец. Люблю таких.»
— Рад стараться, — пробормотал Семен, дожёвывая пирожок.
«Награда. Как и обещано — информация.»
В голове словно щёлкнуло что-то — и Семен вдруг увидел. Не глазами — как-то иначе, получая обещанную информацию напрямую в мозг, минуя органы чувств.
Герб.
Тот самый, что выжжен у него на плече — только без перечёркивающих линий. Щит, разделённый на четыре части. В первой и четвертой — капля крови. Во второй и третьей — что-то вроде змеи, кусающей собственный хвост. Над щитом — корона. Под щитом — девиз на латыни: «Sanguis vincit omnia».
И слово. Одно-единственное слово, но оно несло в себе столько всего, такие потоки знаний, памяти, ассоциаций, что Семен едва устоял на ногах. Казалось — протяни… не руку, нет, потянись волей, силой мысли, и все эти знания будут твои… Но не дотянуться, не усвоить… пока во всяком случае.
Рыльские.
— Рыльские, — повторил он вслух, пробуя слово на вкус.
«За хорошее выполнение — бонус», — продолжила Шиза. «Тебе понравилось смотреть на развлечения черни, маленький вор? Мне тоже. Поэтому — держи ещё.»
Вторая волна информации накрыла его с головой.
Рыльские — один из двенадцати Великих родов Российской Империи. Магия крови и магия исцеления — две стороны одной монеты. Целители, чувствующие пульс жизни в каждом существе, видящие невидимые нити, связывающие плоть и дух. Одним прикосновением способные срастить кости, выжечь яд из ран, вернуть умирающих с порога смерти. Но та же сила, что дарует жизнь, может её отнять — обратить сердцебиение в хаос, свернуть кровь в венах, разорвать сосуды изнутри.
Кровь помнит. Она хранит память о предках, болезнях, проклятиях. Полностью раскрывший родовые арканы Рыльских читает её как книгу — и может переписать страницы. Стереть наследственную хворь или вплести в неё медленную смерть, которая проявится лишь годы спустя, а то и через поколения.
Богаты, влиятельны, приближены к императорскому двору — лейб-медики правящей семьи традиционно из Рыльских.
И самое главное: в роду не терпят слабости. Не терпят изъянов. Не терпят тех, кто родился без дара.
«Пустые», «бездарные» — так здесь называли рождённых в Семьях, но не пробудивший в себе магии. Низшая каста, чуть выше крепостных крестьян, чуть ниже породистых животных или простых мещан. Рождение бездарного в Великом роду — позор, несмываемое пятно на репутации. Такое скрывают… иногда… часто — с летальным исходом для источника позора. А если скрыть нельзя…
Семен коснулся плеча — там, где под тряпьём скрывалось клеймо. Перечёркнутый герб. Теперь он понимал, что это значит.
Кем бы ни был прежний владелец этого тела — он был Рыльским. Был — пока его не вышвырнули из рода, как паршивого щенка, выжгли герб на плече и оставили подыхать.
Что ж.
— Спасибо за информацию, — сказал Семен, глядя на избитого мужика, которого охранники теперь волокли куда-то в сторону — видимо, в местный аналог опорняка. — Очень познавательно.
«Пользуйся», — хихикнула Шиза.
Глава 4
Рынок остался позади, а вместе с ним — и относительно приличная часть этого района.
Семен шёл уже часа три, если верить системным часам, и за это время успел составить примерное представление о местной географии. Город — а это, судя по масштабам и архитектуре, был именно Петербург, пускай и очень альтернативный — делился на районы так же чётко, как торт на куски. Только вот куски эти были разной степени съедобности: от сливочных розочек в центре (предположительно, туда он еще не добрался) до подгоревших краёв на окраинах.
Набережная, вдоль которой он двигался, постепенно заворачивала назад, образуя дугу, и вновь теряла лоск. Сначала исчезли кованые ограды — их сменили деревянные заборы, потом и заборы поредели. Дома из каменных превратились в деревянные, из трёхэтажных — в двухэтажные, а потом и вовсе в какие-то бараки, словно составленные из спичечных коробков пьяным архитектором. Цыганский поселок — вот что это нагромождение самостроя больше всего напоминало. Относительно брусчатка уступила место разбитым и растащенным камням, совершенно неожиданно перешедшим в… ну да, асфальт. Ужасного качества, состоящий больше из ям, чем из, собственно, асфальта, но все же. Похоже, этот район пытались благоустроить некоторое время назад — вон даже что-то похожее на типовые дома… разрисованные натуральным граффити, с выбитыми окнами. Пытались, но потерпели неудачу.
— Добро пожаловать на дно, — Семен выдёрнул ногу из особо глубокой лужи. — Или это ещё не дно? С моим везением — точно не дно, дно ещё впереди.
Это, судя по всему, и была Выборгская сторона — так называлась эта часть города, если верить обрывкам разговоров, которые Семен подслушивал по дороге. Рабочий район, фабричный — причем фабрики эти пребывают в глубокой жо… глубокой депрессии, именно так. Населённый людом, который в приличное общество пускали только через чёрный ход и только для выполнения грязной работы.
То есть — идеальное место для начала карьеры.
Первое, что бросалось в глаза здесь, на Выборгской стороне — трубы. Они торчали повсюду, высокие кирпичные столбы, извергающие в серое небо клубы дыма разной степени черноты. Фабрики, мануфактуры, заводы — Семен не разбирался в местной промышленности, но количество труб впечатляло. Воздух здесь был специфическим. Пах углём, чем-то отвратительно-химическим и ещё чем-то, что Семен предпочёл не идентифицировать — вроде как мочой, но с нотками машинного масла и безысходности.
— Экология, — он прикрыл нос рукавом, что помогло примерно никак. — Грета Тунберг от такого зрелища удавилась бы собственными косичками. Это, конечно, если бы ее тут на костре не сожгли.
Люди здесь выглядели соответствующе обстановке: серые лица, потухшие глаза, сгорбленные спины. Рабочие — мужчины, женщины, дети… удивительно много детей — брели на смену или со смены, и отличить одних от других было затруднительно: все одинаково измотанные, одинаково грязные, одинаково похожие на тени, а не на живых людей. Семен, при всей своей циничности, на мгновение почувствовал что-то вроде… нет, не жалости. Скорее — узнавания. Он сам поначалу был таким же, в своей прошлой жизни, пока не осознал бесперспективность работы по найму. Не настолько, конечно, ему тяжко было — но достаточно близко, чтобы понимать: эти люди не живут, а существуют. День за днём, смена за сменой, пока организм не откажет окончательно.
Впрочем, философствовать было некогда — нужно было осваиваться.
За следующий час Семен узнал о Выборгской стороне больше, чем за всё предыдущее время в этом мире. Узнал, слушая разговоры в очередях за водой (водопровод здесь не работал после какого-то события, воду развозили в бочках), подслушивая пьяные откровения у дверей кабаков (их тут было — на каждом углу, как грибов после дождя), наблюдая за уличной жизнью из тёмных углов (навык скрытности делал это удивительно простым занятием).
Картина вырисовывалась неприглядная, но познавательная.
Во-первых, магия. Вернее — почти полное её отсутствие в повседневной жизни простого народа. За последние полчаса Семен заметил всего три артефакта: десяток волшебных автомобилей, фонарь с «вечным огнём» на перекрёстке, который горел ровным голубоватым пламенем, явно не газовым, и жезл у городового, патрулирующего главную улицу. Всё. Для района, населённого тысячами людей, — жалкие крохи.
— Значит, магия — это дорого, — сделал вывод Семен. — Очень дорого. Настолько, что даже на освещение улиц не хватает. Или… или просто на эту часть города всем глубоко насрать.
Второй вариант казался более вероятным.
Во-вторых, социальная структура. Здесь она была простой, как топор: есть хозяева — фабриканты, купцы, владельцы кабаков, есть работяги, и есть те, кто ещё ниже работяг. Последних было в ассортименте, на любой вкус — крестьяне, босяки, пустышки, беглые, беженцы — но суть была одна: люди без работы, без дома, без перспектив.
Семен вспомнил клеймо на своём плече и информацию от Шизы.
«Пустые» — те, у кого нет магии. Низшая каста.
Местный термин для таких, как он. Для тех, кто родился в мире магии, но сам магией не обладает.
— Классовое общество в худшем своём проявлении, — пробормотал Семен. — Плюс магическая сегрегация сверху. Это я удачно зашел, даже не скажешь, что могло быть и хуже… — А хотя нет, — обошел он развалившегося на ступеньках наливайки безногого инвалида, — могло, еще как могло. Интересно, насколько нужно прокачать оберег, чтоб выросли новые ноги?
В-третьих, власть. На Выборгской стороне она была представлена городовыми — здоровенными лбами в форменных мундирах, с шашками… или саблями, никогда их не различал, на поясе и теми самыми жезлами в чехлах. Жезлы, судя по обрывкам разговоров, были не просто для красоты: могли и оглушить, и замедлить, и ещё много чего неприятного. Городовых было немного — Семен за час насчитал всего троих — но держались они так, будто их тут целый полк.