Ян Ларри – Том 3. Записки школьницы (страница 60)
А я сделаю вид, будто мне уже надоело рассказывать про этот самый интересный день моей жизни, стану ворчать, охать, потирать поясницу.
— Да я уж тысячу раз рассказывала об этом! Не рассказать ли вам сказку?
Но внукам и внучкам, наверное, уже скучно будет слушать сказки. Ведь сама жизнь тогда будет интереснее любой сказки, а все, что нам кажется сегодня волшебным, сказочным, станет простым, обыкновенным, как электричество, радио, газовые плиты.
— Бабуля, — скажут внуки и внучки, — а сама ты видела Гагарина? Разговаривала с ним?
И я снова и снова буду говорить о том, что пережила сегодня, что так взволновало меня, наполнило такой радостью, что я просто задыхаюсь от счастья.
Давно уже решив, что мои мечты написать значительную, чуть ли не классическую книгу о советских школьниках, — не более как «плод незрелых дум ребячьих», я и записи перестала вести и тетрадки упрятала на дно сундука, где хранятся все поломанные и поношенные вещи. Но в этот особенный, праздничный день я вытащила мой дневник, чтобы сделать в нем вот эту последнюю запись. Мне кажется, что эта запись осветит по-новому и все написанное мною, и дни моего совсем не простого детства.
Но где найти большие слова, и какими должны быть фразы, чтобы передать пережитое сегодня? Даже такой большой писатель, как Михаил Шолохов, и тот сказал, что у него нет настоящих слов, чтобы выразить свою большую радость. Так у меня-то и вовсе не должно ничего получиться. И все же не могу не писать. События этого большого исторического дня так распирают меня, что, если я не напишу ни строчки, мне не уснуть тогда до утра.
…Мы сидели на уроке английского языка, не подозревая даже, какая Великая Слава уже поднялась над нашей страной. Как раз в ту минуту, когда я встала, чтобы делать перевод с русского на английский, дверь широко распахнулась и мы увидели взволнованного директора. Взволнованного чем-то очень хорошим. Это все поняли сразу, потому что Пафнутий был какой-то праздничный, сияющий, солнечный.
— Советский человек в космосе! — крикнул директор и, взглянув на всех, весь так и расцвел. — В двенадцать часов мы увидим этого человека на экране телевизора!
Ох, что началось в классе! Все повскакали с мест, застучали кулаками по партам, заорали так, что учительница закрыла уши ладошками. Бомба завопил, будто ему ногу придавили дверью:
— А кто-о-о? Кто он? Как фамилия?
— Ура! — грянуло в классе. Все бросились к дверям, толкая друг друга, наступая на ноги, осыпая друг друга тумаками. В эту первую минуту совсем неважно знать фамилию. Самое главное было то, что в космосе наш, советский человек. А как его зовут — узнаем минутой позже, минутой раньше.
Коридор уже кишмя кишел ребятами. Из открытых дверей классов выбегали девочки и мальчишки и мчались в большой зал, обгоняя один другого и выкрикивая что-то, а что, наверно, и сами не понимали толком.
Перед экраном телевизора на минуту все успокоились, но когда появился портрет Юрия Гагарина, поднялась такая буря восторженных криков, что задребезжали стекла в окнах. Кричали не только мы, но и учителя. Даже Брамапутра! И даже Арнольд Арнольдович. Мы, конечно, знали, что нас никто не услышит, ни Москва, ни майор Юрий Гагарин, и все же мы кричали, бесновались, потому что никто не мог оставаться спокойным. Всех нас распирала радость, да так, что мы могли бы, наверное, взорваться, если бы не орали от счастья. Мальчишки изо всех сил тузили друг друга, но никто не обижался. Некоторые девочки терли кулаками глаза. А некоторые плакали, никого не стесняясь. Да и зачем стесняться, если все знают отлично, как часто плачут от радости не только девочки, но и взрослые, женщины и старики.
Учиться никто уже не мог бы в такой день, и хотя ни ребята, ни учителя не знали, что теперь делать, все вдруг решили идти к другим советским людям и вместе с ними праздновать этот день на улицах и площадях Ленинграда.
Когда мы выбежали из школы, мимо нас уже шли с плакатами и флагами колонны взрослых и школьников. К ним присоединялись на ходу все те, кто хотел шагать в одних рядах со всеми.
Мы шли, кричали «ура», пели песни, бросали вверх шапки. И толпившиеся на тротуарах люди тоже кричали «ура» и махали нам платками, руками, шляпами, как будто это мы и взлетели в космос.
Продвигаясь к Невскому проспекту, наша колонна росла, как снежный ком; в нее вливались все новые и новые толпы народа, и когда мы дошли, наконец, до Невского, — всем пришлось остановиться, потому что проспект и прилегающие к нему улицы были забиты демонстрантами так, что все движение приостановилось. Прямо посреди проспекта танцевали студенты. Многие незнакомые люди обнимали друг друга, целовались. Меня стиснула крепко старушка с заплаканными глазами и, всхлипывая, стала целовать.
— Бабушка, — сказала я, — зачем же плакать в такой радостный день?!
— От радости, милая! От радости плачу! — сказала она и смеясь и плача. — Ведь до какого дня, подумай, дожила!
Над головами демонстрантов покачивались самодельные плакаты и лозунги. На кусках картона, на фанере и даже прямо на белых халатах были написаны наспех, вкривь и вкось слова: «Ура! Гагарину», «Космос ждет, кто следующий?», «Даешь космос!», «Ты первый, мы за тобой!» и много-много еще других плакатов.
На углу Невского и Литейного я заметила очень важного малыша с куском картона. На картонке падающими, неровными буквами было выведено:
Я крикнула, проходя мимо:
— Неправильно написал! Не в «космас», а в «космос»!
— Ерунда! — презрительно посмотрел на меня мальчишка. — Все понимают, ты не понимаешь! — И уж с непонятной для меня последовательностью вдруг показал язык. — Все равно девчонок не пустят в космос!
Уж не принял ли он меня за самого опасного соперника, за человека, который встанет поперек его дороги в космос? Я захохотала. Сегодня невозможно сердиться. Ни на кого! Ни за что!
Праздничный день уступил место еще более праздничному вечеру. В парке Победы появилось много гуляющих. Мальчишки из разных школ нашего района принесли в парк ракеты, приготовленные к празднику Первого мая и начали запускать их в небо.
Все снова кричали «ура», плясали, люди ходили по парку, переговариваясь друг с другом так, словно все были знакомы и всех нас пригласили на большой семейный праздник. До полуночи гремела музыка, и чуть не до утра все бродили по улицам.
Вот уже скоро и рассвет, а я сижу и пишу. И мне кажется, я встречаю за столом рассвет новой эпохи. Я хотела бы рассказать о том, как все переменилось во мне за один этот день, и о том, что теперь я буду уже как-то по-другому, по-новому все видеть и ко всему относиться. Но рассказать об этом, чувствую, не сумею, не подберу для этого больших, настоящих слов. А те, что стекают с пера, уж очень крошечные, очень хилые и серые.
…Светает!
Мне хочется сказать просто всем, кто слышит, как мое сердце бьется с сердцами миллионов счастливых советских людей:
— Доброе утро, люди! С праздником вас всех! С большим первым днем Космической эпохи! Счастья всем и великих свершений!
КАК ЭТО БЫЛО
Рапорт начат
Сегодня и завтра
И каждый наш день
Мы старые пни
Выкорчевывать будем!
Выкорчевывается старая дедовская деревня с ее нищенским хозяйством, с ее некультурностью.
В боях с кулачеством растет колхозная деревня.
Ширятся колхозные поля, шумно ползают по ним работяги трактора взрыхляя плугами межу, последнюю свидетельницу разрозненного хозяйства.
В ногу с большевистским походом — шагают пролетарские ребята.
Перед тобой книга: «Как это было».
Что было?
Было то, что должно быть!
Наши ребята знают наказ Всесоюзного слета — быть ударниками на колхозном фронте — и в повседневной работе этот наказ выполняют.
Если деревня спит, ее надо толкнуть, вывести на колхозную дорогу.
Вот об этом и рассказывает книжка.
Настойчиво, по-пионерски, несмотря ни на какие трудности и препятствия, ребята, показывая выгоду коллективного хозяйства, агитировали за колхозы.
Агитировали показом. Агитировали успехами колхозного труда.
Не одни. Вместе с беднотой, с батрачеством закладывали первые кирпичи колхоза наши энергичные товарищи.
И добились!
Еще один пень — был выкорчеван. Выросло новое — колхоз «Пионер».
Но пней еще много. Корчевка не окончена. Борьба продолжается.
В книге часто пионер Андрюша говорит:
«Нет, этого нельзя так оставить!»
О чем говорит Андрюша? Чего нельзя оставить?
Тех недостатков, темноты, некультурности, наших врагов. Нельзя оставить того, что мешает нам, что тормозит «выкорчевывание пней старого».
И голос Андрюши — это голос миллионной армии пролетарских ребят — активных строителей социалистического хозяйства.
И можно быть уверенным, что ребята не сдадут. Не подкачают.
Не зря мы носим на пионерских знаменах боевой лозунг Всесоюзного слета:
Не зря!
И то, что ты прочтешь в книжке «Как это было» — есть кусок дела тех рук, которые по советской стране составляют «миллионы рук».
«Как это было» рассказывает о наших успехах, о нашем упорном желании драться за дело рабочего класса. Драться и проявлять Великий почин в выкорчевывании старой разрозненной деревни, помогая партии и комсомолу выводить деревню на колхозную дорогу.
«Как это было» не выдумка автора. Нет. Это только начало рапорта миллионов детских рук об их помощи в перестройке страны.