Ян Ларри – Том 3. Записки школьницы (страница 43)
— Но вы же понимаете… Вы же понимаете… С десятыми же классами придется соревноваться… Там же почти взрослые… Вы же понимаете? Там же бреются ученики…
— А что десятые? Что десятые? — петушился Славка. — Ого, не знаем мы этих десятых, что ли? Там что, по-твоему, двоечников нет? Сколько угодно! И каких угодно! Даже железобетонные имеются двоечники.
Так одни подбадривали всех, а другие сеяли панику, пугая трудностями соревнования.
Всех больше, конечно, кричал Бомба. Ему бы только пошуметь! Хоть по какому угодно случаю. Он такой шумный, такой взрывчатый. Настоящая Бомба.
— Поднажмем! — кричал он, взгромоздясь на парту и размахивая портфелем. — Вспомним наших славных предков и вместе с ними скажем твердо: «Ребята, не Москва ль за нами?»
Разошлись мы в боевом настроении.
В классе творится что-то невероятное. Все так горячо обсуждают поездку в Москву и так кричат о первом месте, что я боюсь, как бы не занять нам последнего места.
Первым уроком была сегодня история.
Чисто выбритый, весь точно отутюженный, в класс вошел Николай Лукич. Солнце сверкнуло на его зеркальных ботинках, вспыхнул белый как снег воротничок. В классе запахло табаком и одеколоном. Николай Лукич очень похож чем-то на директора, но хотя он и похож, а все-таки совсем другой. Директор нравится мне за то, что говорит с нами, как со взрослыми, а Николай Лукич — за то, что понимает нас, как детей.
— Ну, — опустился на стул Николай Лукич, — пошумим немного или совершим небольшую прогулку в средние века?
— Совершим! — засмеялись в классе.
Николай Лукич никогда не начинает урока, как другие учителя, а как-то незаметно от разговора о погоде, о школьных делах, с рассказа о том, что он только что видел на улице, переходит к рассказу о том, что было давным-давно, когда еще и наших бабушек-то не было на свете.
И говорит он так, что его нельзя не слушать. Каждое слово Николай Лукич произносит ясно, будто вбивает в голову. Он никогда не заикается, не подбирает слова. Они сами так и текут, так и текут. А ты сидишь и чувствуешь, будто несет тебя на лодочке из фраз, покачивает на волнах, и вот уже перед тобою поднимаются каменные замки с острыми шпилями, по берегам мчатся всадники, закованные в латы, на городской площади клубится черный дым костров; мы слышим крики людей, которых жгут за то только, что они не верят в разные глупости. На уроках Николая Лукича девочки нередко плачут, а мальчишки кусают губы, но иногда класс дружно хохочет. Это бывает тоже часто. Николай Лукич так забавно рассказывает о средневековых нравах и суевериях, что просто невозможно удержаться от смеха.
Но сегодня не было в классе ни тишины, ни обычного интереса к уроку. Николай Лукич и сам заметил скоро, что слушают его вполуха.
— Что-нибудь случилось? — спросил он. — Почему сегодня так рассеянны благородные рыцари и дамы?
Мы засмеялись. И как-то сразу наладилось все по-прежнему в классе. Таня Жигалова сказала:
— Мы так переживаем, Николай Лукич… Поездку в Москву переживаем… То есть не поездку даже, а полет… На ТУ-104! — И рассказала все о подарке Тупоркова.
Николай Лукич сказал, что он сочувствует нам, и обещал помочь отличникам по истории подтянуться по другим предметам.
Все как будто шло хорошо. Но многих ребят смущала история с запахом мудрости. Ведь нашей пятерке могли простить испорченное платье, если мы сами честно признаемся директору и сами же уплатим Лийке стоимость платья, но если директор сам узнает, что это наша работа, — мы получим тогда по четверке за поведение, и, кроме того, Пафнутий будет презирать нас за бесчестность и трусость.
Вот если бы мы знали наверняка, что наше признание не подведет класс, пятерка отважных сегодня же пошла бы и призналась во всем. Ну, а вдруг наше признание повредит классу?
Пыжик предложил сегодня Лийке деньги за испорченное платье, но Бегичева повела гордо носом и сказала, что ее родители могут купить Пыжику несколько костюмов и они не крохоборы, чтобы из-за какого-то платья поднимать историю.
— Меня, — сказала Лийка, — возмущает только ваше поведение. Как блудливые кошки ведете себя! Боитесь признаться! — Она повела носом и, подумав, сказала: — Впрочем, ваше признание сейчас будет слишком дорого стоить классу… Я не о себе говорю… Я-то и сама могу слетать в Москву, но тут же товарищество.
И зачем только мы придумали запах мудрости?
Запишу странный сон, который мне снится теперь чуть не каждую ночь.
То я бегу куда-то по зеленому лугу, то взбираюсь на высокую гору, а за мною мчатся папа, мама, директор, Бомба, Таня Жигалова и отважные. И все они кричат, свистят, гукают:
— Куда? Куда?
А я никак не могу убежать, потому что дорогу перегораживают заборы. Хлопая досками, они гремят деревянными голосами:
— Куда? Куда?
Потом меня настигают, валят на землю, Бомба сует в мой рот огромные клещи и вырывает у меня все зубы.
А директор стоит и смеется.
— Так, так ее, — говорит он. — Если не желает ехать в Москву — к чему ей зубы?
И ведь не просто же снится такое. Человек переживает разные неприятности, вот ему и снится неприятное. У нас в классе переживают сейчас приятности и неприятности и девочки и мальчишки, потому что каждый болеет теперь не только за себя, но и за всех, за весь класс.
Раньше получит человек двойку и мучается самостоятельно. И никто, кроме родителей, учителей и пионерской организации, не подумает вмешаться в личное дело двоечника. Получил и получил. Кому какое дело? А теперь любая двойка весь класс с ума сводит. И все потому только, что ребята хотят лететь в Москву. На ТУ-104.
Раньше как было? Кто учится всех лучше, того и премируют. Если ты отличник — получай грамоту или книжку. А если ты отличник среди отличников, первый среди первых — тогда о тебе напишут в стенгазете, а иногда даже в настоящей газете появится твой портрет. Даже в кино и по телевизору можно было надеяться выступить, если попадешь под руку кинооператору. И ходит, бывало, такой прославленный отличник, как заслуженный генерал учебы, с ним беседуют корреспонденты, снимают фотографы и кинооператоры, а он рассказывает всем, почему считается самым умным.
А теперь такое творится, что не понять даже, где обязанности родителей и где товарищество и дружба. Каждый не только сам стал учиться, но пытается еще и других учить.
Раньше мало кто интересовался «чужими» отметками. Ну, получил пятерку и кушай ее на здоровье. Единица? Не унывай! А теперь пятерку получишь — весь класс аплодирует, чуть ли не кричит «бис», «браво». За двойку же так пилят, что мальчишки даже лезут драться с нами, когда мы их воспитываем.
Весь класс кипит и бурлит, как вода в котле. Учиться стало гораздо интереснее, чем раньше. Ведь сейчас отвечаешь не только за себя и не только перед учителем, не за всех и перед всеми.
Сегодня Славка схватил тройку по географии. Ну, если бы по геометрии или по алгебре — не обидно было. А по такому легкому предмету, как география, получить тройку — настоящее безобразие.
Конечно, весь класс навалился на него, и все начали так прорабатывать Славку, что он покрылся потом.
— Ладно уж, — запыхтел Славка. — Разговору сколько. Нарочно, что ли, я получил тройку? Какое мне от нее удовольствие? Орете, будто сам не знаю, что пятерку получить лучше.
— Понимаешь ты, — закричала Дюймовочка, — мы же на седьмом месте в школе, а получи ты четверку, мы бы вышли на шестое, а потом на пятое, потом на четвертое, а там до первого места рукой подать.
— Просто не рассчитал немного, — оправдывался Славка. — Меня же совсем недавно вызывали, ну, я и подумал: «Теперь, думаю, не скоро вызовут…» Ну, и пошли мы с Димкой…
— Куда пошли? — спросила Валя.
— Куда, куда, ясно куда… На охоту пошли. Куда еще ходят с мелкокалиберкой? Обновить-то надо ее или не надо? Ну вот и пошли. Летают же…
— Кто летает? — строго спросила Нина.
— Зайцы, — огрызнулся Славка. — Вредители летают. Вот кто! Вороны!
— Ну и что? — поинтересовался Бомба. — Убил хоть одну?
Славка вскочил. Глаза его заблестели.
— Понимаешь… Если бы не Димка… Эх, черт! Одна на самой верхушке сосны сидела. Во — воронище! Патриарх всех ворон. Чуть не центнер весом… Понимаешь? В Озерках встретили. Только слезли с трамвая, а она сидит и: «Кар, кар! Вот она я! Стреляйте!»
— В центнер ворон не бывает! — грустно вздохнул Ломайносов.
— А я сказал «центнер»? Слушать надо ухом, а не брюхом. Что, вешал я разве? Я сказал: чуть не центнер! Но вообще-то за два кило ручаюсь.
— Убил? — спросил Пыжик.
— Да, убьешь ее! Как же… С Димкой убьешь, пожалуй! Держи карман шире… Он же такой беспокойный… Я даже на мушку уже взял…
— Димку?
— Ворону! Не остри под руку!.. А Димка — бац, споткнулся и, конечно, растянулся на земле… С шумом! С грохотом! С воем растянулся! А разве она дура, чтобы ждать, когда ее подстрелят? Улетела, конечно! Ясно!
Дюймовочка закричала плачущим голосом:
— Товарищи, чего это он нам рассказывает про каких-то ворон?.. Получил плохую отметку и заговаривает зубы воронами! Ты прямо отвечай: ты когда исправишь на пятерку свою отметку?
— А я как отвечаю? Криво? Хоть завтра, хоть через неделю! Сказал, исправлю — значит, исправлю!
— Да, Славка, — скрестил на груди руки Пыжик, — портишь ты охотничью марку. Как нам известно еще с четвертого класса, многие великие люди были заядлыми охотниками. Толстой, Тургенев, Жюль Верн, Немрод и я, между прочим! Но никто из них так не подводил товарищей, как ты подводишь нас!