Ян Ларри – Том 3. Записки школьницы (страница 41)

— А в чем же дело?

— Просто мне совсем не нужно говорить об этом. Они же пионеры! Они сами должны сказать! Пионер обязан быть честным, правдивым!

Директор повернулся лицом к классу.

— Ну, так кто же из вас испортил платье? — Он поднес бутылку с запахом мудрости к носу, понюхал и поставил ее на подоконник. — И кто принес нашатырный спирт в класс? И зачем принес?

Все молчали.

— Ну, что же, — сказал Пафнутий, — видно, мне придется взяться за вас как следует…

Захватив с собой злосчастную бутылку, он вышел из класса.

— Братцы…

— …и сестрицы! — вздохнула Нина.

Однако шутку ее мы встретили без улыбок. У всех было такое настроение, будто мы сидели у постели больного товарища.

— Ребята, — сказал Пыжик, покосившись недовольно на Нину, — платье мы испортили? Испортили! Отвечать придется? Придется! Кому? Всем. А какой смысл? Ведь за платье придется платить. Кто будет платить? Ясно — тот, у кого есть деньги! У вас деньги есть? Нет! Ручаюсь! А у меня есть небольшой капитальчик. Я уже три года собираю на мотороллер. На платье вполне хватит! Даже на два! А на мотороллер начну копить сначала! Значит, мне идти к Пафнутию и мне отвечать за этот запах мудрости.

Марго покраснела.

— Почему вам? — вспыхнула она. — Мы это все придумали, и всем нам отвечать надо! Я иду тоже!

— А я почему не должна идти? — спросила Нина, разглядывая в ручное зеркальце свои зубы.

— По-моему, тоже всем! — сказала Валя.

Пыжик постучал пальцами по виску, как бы показывая, что такое предложение могут внести только «чокнутые» (так в классе говорят о тех, у кого голова чокнулась с глупостью).

— Надо ж думать все-таки, — сказал он сердито. — Если мы пойдем все вместе, Пафнутий подумает, будто у нас целая банда безобразничает! Ему ж, понимаете, как неприятно будет! Воспитывал нас, воспитывал и довоспитывался. А если я один пойду, — он скажет: «В семье не без урода!» И — порядок! Снизит за поведение! Ну, маму вызовет. И нам меньше неприятности, и ему тоже!

— Пыжик говорит правильно, — сказала Нина, — но как ты думаешь, Пыжик, что скажут о нас ребята, когда узнают, что ты все взял на себя, выставил себя героем, а нас загородил, словно беспомощных цыпляток? А сами мы? Можем мы сами считать себя честными?

Мы задумались.

Вопрос о том, кому идти и признаваться — всем или одному, — оказался не таким уж простым вопросом. Мы обсуждали его больше часа, но чем больше говорили, тем меньше понимали, как нужно поступить нам. Наконец мы решили посоветоваться с ребятами, потому что тут дело шло о дружбе, товариществе, о долге, чести и честности.

Нам не хотелось поставить себя в такое положение, будто мы пытаемся спрятаться за спину Пыжика, как трусишки, которые боятся отвечать за свои поступки. А про Пыжика могли бы сказать, будто он не хочет считаться с товарищами и поэтому лезет в герои.

— Пусть решает класс, как должно поступить! — предложила Нина, и мы согласились с ней:

— Пусть решает!

Совещание о том, как поступить пятерке отважных, класс наметил провести во время большой перемены, но тут произошло событие, которое помешало решить вопрос о нашем поведении.

Когда кончился второй урок, в класс заглянула Нина Сергеевна и сказала торопливо:

— Пыжик, Сологубова, Станцель, Павликова, Киселева и Слюсарева! После уроков зайдете к директору!

Инночка дожала плечами, а когда Нина Сергеевна вышла, оскалила зубы и, захлебываясь от смеха, закричала:

— Ура! Меня выводят в герои! Могу очень даже свободно получить четыре за поведение и хвастаться везде, что я невинная жертва…

— Тебя по ошибке! — сказал Пыжик. — Можешь не ходить!

— Ну, уж нет! — запротестовала Инночка. — Это будет невежливо! Приглашают к директору, обещают приключения, я увижу, как у Пафнутия станут круглыми глаза, а ты говоришь — можешь не идти! Обязательно пойду!

Марго спросила меня шепотом:

— Как ты думаешь, кто мог сообщить директору о нас? Лийка?

— Но она же могла бы сразу сказать! Да и вообще ей неинтересно говорить о нас! Она надеется, наверное, что сами мы не признаемся, и тогда весь класс станет думать о нас как о самых последних людишках.

Кто же все-таки мог сказать?

Мне кажется, в нашем классе нет ни одного мальчишки и ни одной девочки, которые могли бы наушничать.

Так и не зная, кто же сказал Пафнутию о том, что мы испортили платье Лийке, наша пятерка просидела до последнего урока, как на иголках, а когда зазвенел звонок, мы пошли к директору с бьющимися сердцами. С нами пошла, улыбаясь глупо, Инночка Слюсарева. Искать приключения на свою голову.

— Чего тебе надо? — остановился Пыжик. — Нечего тебе делать с нами! Думаешь, расплачемся от страха? Не дождешься!

— Меня же вызывает Пафнутий! Это — одно! А другое — я люблю приключения! А уж с вами обязательно будут какие-нибудь приключения. Нос у тебя, например, самый приключенческий!

— Ладно! — сказал Пыжик. — Иди! Но не влезай со своим длинным носом в разговор! Стой и слушай! И молчи! Мы сами скажем, что ты ни при чем.

Мы подошли к кабинету директора.

— Стучим? — подняла руку Инночка.

Но не успела она опустить сжатый кулак на цветную филенку двери, как она распахнулась и в коридор вышли по двое и по одному человек десять мужчин. Среди них я увидела папу. Ноги мои так и подкосились. Я поняла все сразу.

Директор вызвал уже родителей, поговорил с ними и сейчас объявит нам свое решение.

Ой, что-то будет?

Конечно, теперь и мечтать нечего о замечании в дневники. Даже четверки за поведение не видать нам, как своих ушей. Тут дело пахнет похуже, чем дурацкий запах мудрости.

Увидев папу, я спряталась за спину Нины Станцель, а когда он прошел, юркнула в кабинет директора первой.

— Вот и мы! — просипела я (голос мой перехватило, и я уже не могла говорить как обычно). — Пришли! — постаралась я улыбнуться. И вдруг увидела рядом с директором милиционера.

Вот это здорово!

Неужели за испорченное платье нас посадят в тюрьму? Нет, не может быть! За такие пустяки даже не судят. Но тогда зачем же пришел милиционер? Может, просто так! Зашел к директору познакомиться? Поговорить об экзаменах? Сейчас очень много взрослых готовятся за десятилетку дома, а потом приходят в нашу школу и сдают экзамены.

Но, как я ни успокаивала себя, легче мне от этого не становилось. К горлу подступала противная тошнота. Щеки пылали. А сердце стучало так, что я приложила к нему руку, чтобы оно не выскочило из груди. Пыжик, Валя, Нина и Марго стояли тоже красные и смотрели на милиционера глупыми, растерянными глазами.

— Эти, значит? — спросил милиционер, раскрывая портфель.

Мы все попятились к дверям. Одна только Инночка подошла к столу и сказала:

— Здравствуйте! Вы помните меня?

Милиционер посмотрел на Инночку:

— Обязательно даже! Мы всех помним! А этого гражданина припоминаете? — и указал кончиком «вечной ручки» на человека с очень жесткими, словно высеченными из гранита, чертами лица. Человек сидел в полуосвещенном углу кабинета, просматривая чьи-то тетрадки.

— Этого? — заглянула Инночка в лицо незнакомца и вдруг протянула ему руку: — Привет! Вы, значит, не умерли?

— Пока еще нет! — улыбнулся незнакомец, и, когда улыбнулся, его каменное лицо стало живым, веселым; и я подумала: «Этот человек должен быть таким же хорошим, как его улыбка».

Страх у меня пропал, да и все остальные отважные тоже повеселели.

Тут встал из-за стола директор, подошел к незнакомцу и, положив ему на плечо руку, сказал:

— Это, ребята, мой школьный товарищ! Когда-то учились вместе, но потом наши дороги разошлись. Он стал конструктором. По его чертежам строят самолеты. Зовут моего друга Владимир Иванович Тупорков! Все остальное скажет он сам!

— Скажу! Почему не сказать! — Тупорков поднялся со стула и подошел к нам. — Очень рад познакомиться, ребята! Вдвойне рад, что вы воспитанники моего школьного друга Пафнутия Герасимовича! Так вот, по закону о находках вам причитается некоторая сумма денег.

При этих словах милиционер вытащил из портфеля бумагу и положил перед собой.

— Вот тут указана сумма! Надо расписаться!

Ничего не понимая, мы смотрели друг на друга. Наконец Инночка сказала, обращаясь к нам:

— Это насчет тех денег… которые тогда в парке Победы… Помните, мы отнесли в милицию.