Ян Ларри – Собрание сочиннений Яна Ларри. Том первый (страница 94)

— Побили, значит, вас?

— Где нас бьют, там и у вас чешется! Офицерня встает с чехами. Царя взад налаживают.

— Старому не быть!

— Ясно, не быть, если драться будем. А на печку залезем, так старое под бок подкатится.

Крестьяне начинают жаловаться на продразверстку:

— Рази это политика, ежели последнее под метелку метут.

Мы сидим в крестьянской избе. Изба большая, с низко нависшим черным потолком и большими балками. В углу белеет русская печь. Желтые лавки тянутся вдоль бревенчатых проконопаченных стен. В темном углу, над столом, поблескивают стекла запыленных икон с медной резной лампадкой и крашеным яйцом на лиловой ленте. По лавкам сидят в темных полосатых юбках крестьянки, суча проворными руками пряжу. Тоскливый гул веретена вплетается в неторопливый разговор. Два мужика в розовых ситцевых рубахах — два брата — стоят у печки, покуривая цигарки.

— Власть, конешно, своя, — кряхтит мужик с русой бородкой, — но, сказать прямо, бесполезная власть. Так, ить, нас и при царе не обдирали, а, ить, жестоко жили.

— Заскулил? — хмурится кочегар. — Ну, а я возьму да посажу тебя наверх. Вот тебе, скажем, сто миллионов народу, самых распрекрасных людей, а ты подкорми их пока что. Отработают после. Где хлеб-то возьмешь?

— Что же хлеб?! Хлеб мужики дадут!

— Ну, дайте!

— Взяли уж!

— Взяли — это безусловно. Раз не даете, что же нам остается? С голоду дохнуть?

— Зачем с голоду?

— Ну, научи!

— Продать мужики могли бы.

— Что ж не продавали?

В разговор вмешивается крестьянка:

— А чомер в ваших деньгах? Что на них купишь?

— Верна! А мы виноваты, что ли?

— Виноват, конешно, Николка, — говорит мужик, — но и добро свое, однако, жалко. Разоренье, ить.

— Э, дядя! — отмахивается кочегар. — Расею разоряли — не жалели, а ты десяток мешков жалеешь. Мы, вона, жизнью рискуем для народной пользы, а ты хлеба пожалел. Подожди, утрясется все, заживем. Лучше прежнего заживем.

— Да, зажить должно бы, — в раздумье дергает бородку мужик. — Но, ить, жалко же. Подумай-ка, товарищ.

— Это мы понимаем, дядя, а только что же делать нам?

— Делать, действительно, нечего, — соглашается мужик. — Ко всем углам притерло.

Молчавший до сего времени мужик бросает папиросу на пол и растирает окурок ногой.

— Будете так действовать — весной ни крохи не засеем. Вместях тоды умирать станем.

— Эх, друг, друг, — качает головой Евдоха, — и откуда у тебя такая лютость только? Ты что же думаешь: наживаемся мы на твоем добре?.. Ребят кормим, друг! Сами поддерживаем себя. Думаешь, жиреем на твоем хлебе? По четвертке ведь получаем. Ваш-то хлеб еле-еле душу живую держит. Глянь, жирные мы какие.

Мужик кряхтит:

— Обидно, ить!

— Э, друг! Заживем еще! Бро-ось!

— Да, дай бог. Мы, ить, тоже не за царя. При Николке-то, ить, тоже не сладко жили. Брали бы только поменее. Хучь бы половину к примеру. А за половину и разговоров не было бы. Сами понимаем: поддержать нужно. Но, ить, под метелку же!.. Куда же это годится?

Бабы собирают ужин. Нас приглашают к столу.

— Что ж, земляки?! Садитесь! Не побрезгуйте!

На столе теплые караваи хлеба, большая миска с дымящейся картошкой, шаньги и кувшины с молоком.

— Эх, друг, — говорит Евдоха, — рази так умирают с голоду?

Мужики и бабы смеются:

— Ай давно поститесь?

— Давненько! Кроме скоромных кобыл — ни-ни.

Евдоха ломает каравай.

— У мужика лапоть берут в починку, а он орет: голову снимают. Эко добра-то еще сколько!

В избе захохотали.

— Да, ить, и как жить, товарищ! — усмехнулся мужик с бородкой. — Такая уж доля наша. Мужику не плакать, все одно что не какать.

Бабы начали шептаться, поглядывая в нашу сторону. Старуха, мигнув бородатому мужику, вызвала его из-за стола. Зайдя за печку, они заговорили вполголоса.

— Что колдуете? — засмеялся Евдоха.

— Хорошее колдуем, — сказала розовая молодуха.

Мужик вышел из-за печки. Скривив хитрецки лицо, он почесал затылок и нерешительно спросил:

— А вы, товарищи, насчет ерусалимской слезы… Принимаете?

— Неужто есть? — просиял Евдоха, но, вспомнив что-то, прикусил язык, потускнел и, поперхнувшись, так начал кашлять, будто грудь его разрывало на части.

У отца заблестели глаза:

— С устатку-то куда бы как хорошо!

Кочегар крякнул и покраснел.

За всех нас ответил Волков:

— Ставь, дядя! Охулки на брюхо не положим.

— Своя у меня только! — засуетился мужик.

— Ничто! Была бы забористой!

— Да уж… будьте покойны. Горлодер первый сорт.

На столе появилась мутная кумышка. Бабы достали щербатые чашки, принесли кислую капусту, солонину и огурцы. Мужик перекрестился и, засучив рукав, потянулся через стол, разливая смрадный самогон по чашкам.

— Мне не надо! — решительно запротестовал Евдоха. Но мужик, ударив горлышком бутыли по руке Евдохи, налил ему чашку по края.

— Не ломайся! Не красная девица!

— Уж ты бы помолчал, Евдоха! — захохотал отец, потирая руки. — Мы-то знаем твою трезвенность.

— А ей-бо не буду пить! — отодвинулся Еедоха. — Не такое время, чтобы пить.

— Бро-ось! По маленькой-то с устатку, что сделается?

— Ни-ни! — решительно замотал головой Евдоха.

Под шумок кочегар смахнул чашку в широкую пасть и, нацелившись вилкой в огурец, крякнул: