Ян Ларри – Собрание сочиннений Яна Ларри. Том первый (страница 75)
Вытянув руки, очередь двинулась на длинноносого. По воздуху плыли корявые ладони с короткими, словно обрубленными пальцами, с въевшейся черной гарью на ладонях. Длинноносый коротко спрашивал:
— Ничем не болен?
— Нет.
Некоторые отвечали смешками:
— До хлеба охоч больно!
— Аппетита нет. Больше каравая никак не могу смять!
— Расширенье зрачков на буржуя!
— Нервы шалят против генералов!
— Хозяйские зуботычины беспокоят!
Мои руки не понравились длинноносому:
— Стоп! С какого завода?
— С механического!
— Кто будешь? — подозрительно осматривали меня десятки глаз.
— Кого на механическом знаешь?
Евдоха протолкался вперед.
— Я его знаю!
— А ты кто такой?
— А Евдоха! Сапожник! Вона? — и Евдоха растопырил ладони с крючковатыми черными пальцами. — А этот паренек — сын Ларри!
Отца моего длинноносый знал. Он улыбнулся чему-то и сказал торопливо:
— Знаю… Проходи!
Немного обиженный, я встал в очередь к следующему столу, украдкой рассматривая свои худые руки. Сзади в затылок задышал Евдоха:
— Что ж ты обмишулился, парень?
— То и обмишулился, что год не работал целый, а последнее время сам знаешь, какая была работа. Курили больше!
— Видишь, — с упреком сказал Евдоха, — не надо было курить-то. Могли и не принять. Мне говори спасибо.
— Да я и без тебя бы…
— А что ж молчал? Без меня… А сам, будто курица мокрая, стоял! И слова все проглотил.
Сзади захохотали.
Перед столом стоял монах и, кланяясь длинноносому в пояс, говорил что-то.
— Не могу! — басил длинноносый. — Жандармов и служителей культа не полагается.
— Дозвольте за народ пострадать! — кланялся монах.
Длинноносый разозлился:
— Мы, монах, не собираемся страдать. Мы драться встаем, а не страдать. Нельзя, говорю!
Но за монаха вступились уже принятые:
— Да одного-то ничего! Возьмем его!
Не утерпел и Евдоха.
— Эй, товарищ, — крикнул он, — возьми уж «Всех скорбящих»-то!
Длинноносый захохотал. Глядя на него, захохотали все.
— Пускай служит!
— Заместо гармошки будет!
— Тропари нам будет петь.
Длинноносый, смеясь, поднялся из-за стола:
— Ребята… Нельзя же так!.. Что вы, дети малые?
— Да бро-ось!
— Пускай воюет!
— Взять монаха!
— Взять!
— Взять!
— А ну вас! — махнул рукой длинноносый. — Вам же хуже!
— Ничего!
— Нам хуже не будет!
— Мы за ним досмотрим!
— Надо ж грехи монаху загладить!
Монаха приняли. И все почему-то радостно зашумели. Было и мне приятно, что приняли монаха. А Евдоха даже обнял его.
— Вот, брат, — растроганно сказал Евдоха, — осчастливили мы тебя. Помни, смотри. Драться будешь, так чтобы ни-ни! Без цикория!
Монах улыбался.
Я подошел к другому столу, заваленному грудами каких-то листов.
— Грамотный? — спросил похожий на жука, чернявый солдат.
— Плохо грамотный!
— Тогда слушай, — сказал солдат и скороговоркой начал читать с листа.
Еле поспевая за словами, я успел уловить, что мне будут выданы сапоги, шинель, папаха, гимнастерка и штаны, две пары белья и винтовка с патронами, а также буду я получать в месяц 50 рублей.
— Договор на шесть месяцев! — сказал солдат. — Через шесть месяцев хочешь — уходи, хочешь — возобновляй службу. Сколько лет?
— Восемнадцать! — соврал я не краснея.
— Подпишись!
К обеду вернулись домой отец и Вася.
— Ну, как? — спросила мать.