Ян Костргун – Доброе слово (страница 38)

Они вышли из рощи на выжженный солнцем, пожелтевший луг. Сушь вокруг была безжалостна и сокрушительна. Муж и жена выросли в деревне, и недостаток влаги — бедствие, которое постигало природу, — действовал на них куда более удручающе, чем на горожанина, который о нехватке воды узнает, лишь когда, повернув кран в ванной, обнаружит, что она не течет. Это бедствие, однако, длилось уже несколько месяцев и сделалось привычным, — с ним приходилось считаться, но борьба с засухой напоминала уже скорее оборону, которая либо увенчивалась успехом, либо оборачивалась неудачей — в зависимости от возможностей и сил.

Муж ковылял за женой по унылому лугу; его мучила жажда, хотелось закурить, но жена все шла и шла вперед, сквозь сушь, пыль, солнце, тащила свои сумки, волоча тощие ноги все дальше и дальше. Она совсем не походила на свою сестру Ярмилу.

— Ружена, — обратился муж к жене.

Она не расслышала. Ружена часто не слышала его. Он подозревал, что она просто не хочет его слышать. Он подозревал, что порой ей не хочется даже видеть его. Второй раз он уже не решился окликнуть ее. Он был даже рад, что она не услышала. Смелость быстро покидала его. Он ведь не может предложить ей присесть и передохнуть минутку. Он мужчина. Хоть и калека. Хоть хромая нога и болит.

Он представил себе на месте Ружены Ярмилу. Ярмила, хоть на два года и моложе Ружены, но та наверняка, по крайней мере, уже раза два отдыхала бы дорогой. Еще бы, Ярмила совсем не такая трудяга, вовсе не ломовая лошадь. Ярмила, может, подождала бы и вечерний автобус. А может, и не пошла бы пешком. Подумаешь, какое дело! Руженина птицеферма и его коровник! А что, если бы с ним или с Руженой произошло несчастье? Всегда найдется кто-нибудь, кто тебя заменит, если нет другого выхода. Незаменимых людей нет.

Ярмила отродясь была иная. Той он не побоялся бы сказать: «Поди-ка сюда, давай на минутку присядем и отдохнем». Ярмила вообще никогда не спешит. Она знает, что тому, кто торопится, в конце концов, часто приходится ждать. А нога ноет все сильнее и сильнее. Может, к перемене погоды. Там, над горизонтом, застыло облако. Стоит и стоит, будто прибитое. Кто знает, может, оно сдвинется лишь ночью. Сдвинется, и из него польет дождь. Дождь. Приятно думать о дожде, только это еще больше усиливает жажду. А в сумке, которую он тащит, четыре бутылки лимонада. Каждому внуку по одной. Лимонад — особенный, городской. В деревне сейчас и содовой не купишь. Все выпито. Кроме пива. Проклятые сумки. Все, что в них лежит, Ружена купила для внуков. Едва ощутимый, сладкий запах бананов щекочет в носу. Битый час придется тащить эти сокровища в деревню, а внуки за пять минут все съедят и выпьют. Или разобьют. Как-то он пытался объяснить это Ружене. «Они тебе будто чужие», — ответила она ему. Ну и странное это дело — человеческая любовь: непременно ей нужно проявлять себя в вещах. Чем больше вещей — тем сильнее любовь. Вот так у негров покупают невест. Или наоборот: если у невесты большое приданое, то и любовь она может себе купить.

Да, впереди шагает Ружена, тащит в сумках любовь, которую купила за деньги. И сам он тащится за ней, будто купленная вещь, вещь, приобретенная много лет назад. Потрепанная и вечная вещь.

Он смотрел на Руженину спину, на мелкий белый узорчик по темно-синему фону, на выпирающие лопатки, плоские бедра, теряющиеся под юбкой, на ноги без икр, на ноги, изборожденные вздувшимися венами. И чем дольше он наблюдал за ней, тем больше смотрел на нее, как на предмет. Как на препятствие, которое когда-то возникло на его пути и которое он взвалил себе на плечи, но тем самым не устранил, а лишь сам привязался к нему. Тогда ему было двадцать пять, и следовало бы это препятствие обойти.

— Чего-чего, тебе Ярмилу подавай? — Его отец, сидя у окна старого домика в рабочей колонии, сворачивал цигарку, кухня была так мала, что стоило отцу протянуть руку, и он мог ударить сына. Вместо этого отец покраснел, свернул цигарку и, только сделав первую затяжку, сказал: — Ярмила не получит хозяйство в наследство.

Отец давно умер, а Ружена — собственно, это ведь наследство, доставшееся ему от отца. Вещь, унаследованная после его смерти. Своего отношения, однако, он завещать ему не мог. Люди перетаскивают с места на место разные наследства. Он и не особенно удивлялся отцу. После кризиса, массовых увольнений и забастовок хозяйство казалось отцу чем-то вроде острова спокойствия среди бушующего океана. По крайней мере, всегда будет свой кусок хлеба. Отцовские советы были нехороши тем, что исходили из опыта прошлого, когда все строилось иначе. А отцам, прежде чем советовать, следовало бы думать о будущем. Ведь будущее изрядно меняет старые представления.

Ружена остановилась. Они дошли до реки. У берега видны были обнаженные камни. Уровень воды спал, и теперь обнажились серые камни с затвердевшими морщинами ила.

— Мне хочется отдохнуть, — призналась жена и аккуратно прислонила сумки к стволу тополя. — А ты не присядешь?

Возможность отдыха вторглась в его мысли о прошлом неожиданно. Он буркнул нечто вроде согласия, отложил сумки и тоже опустился на землю возле Ружены.

Вода была в нескольких шагах от них.

— Надо было бы поискать тень, — промолвил он.

— У воды везде прохладно, — возразила она.

Она все знала. Знала, когда нужно отдыхать, где нужно отдыхать, и наверняка знала, сколько времени нужно отдыхать.

Он достал пачку сигарет. Запах рыб и высыхающего ила перебил дым его сигареты.

— А ты никак не можешь без курева, — она поджала губы.

Он непроизвольно ощупывал горлышки бутылок в сумке. Их и в самом деле было четыре.

— Уж не собираешься ли ты выпить воду у внуков? — спросила она.

— Бог с тобой.

— Вечно ты думаешь только о себе.

Он резко затянулся, так что немного дыма даже проникло в легкие. Закашлялся. Ох, уж эти ее фокусы, ох, уж эти проклятые Руженины фокусы. Это я-то думаю лишь об одном о себе! В то время как только и только она… Это одна она думает о себе. Она и работает и надрывается только потому, что за каждой работой ей грезятся деньги. А на деньги она накупает все, что, по ее представлениям, и составляет человеческое счастье. Пока у нее было хозяйство, она надрывалась у себя, а теперь — в кооперативе. Деньги — это ее страсть. И цветы она сажала не на радость себе, а для продажи. Три грядки гвоздик, одна возле другой. Три большие грядки. Но в вазу не поставила ни одного цветка. Все продавала на рынке. Все крутится и крутится, пока не свалится, только тогда и найдет покой. Вот и сейчас уставилась в одну точку и, конечно, что-то подсчитывает. И не замечает вовсе, что сидит около реки. Куда там, эта, наверное, даже не видит, что над ней летают птицы. Она и небо-то воспринимает только как лейку, которая польет ее овощи.

Он курил, а перед его глазами простиралась река из стекла, неподвижная, и все-таки текущая. Когда-то в школе он писал сочинение, которое называлось «Река — жизнь». Да, тогда он еще много читал, умел выражать свои мысли. Он написал о том, как уходит жизнь и дни бегут, словно волны… Пан учитель его похвалил. Как же он гордился этой похвалою! Не очень-то много похвал выпадает в жизни на долю человека. Ту работу он писал еще мальчишкой, а что мальчишка знает о жизни? Что знают люди, пришедшие на вокзал, о предстоящем им пути? Одни мечты. Но потом это проходит. Стеклянная река, никакого движения. Я сказал бы, что все будто пригвождено к своим местам, как то облако над горизонтом. И потом внезапно обнаруживаешь, что все переменилось. Словно этот покой был преддверием больших перемен, неподвижность — лишь началом несуразного движения. Кажется, что все по-прежнему, и вдруг обнаруживаешь вместо мальчика — старика. Да еще и хромого.

«Я договорилась насчет рассады шампиньонов», — скажет Ружена. Она сидит, вытянув ноги, и, откинувшись, опирается на ладони.

«Ну-ну», — отзовется полунасмешливо муж. Однако слишком явно насмехаться над ней он не решается. В течение всех этих лет, с каждой ссорой она все более и более подавляла его, так что ему оставалось лишь последнее укрытие, да и в нем он защищался уже вяло и тайно. Он притворялся, что его защищает кто-то другой, а не он сам. Он научился прибегать к всевозможным хитростям, как подчиненный, который хотя и не в силах сбросить с себя ярмо, но иногда все же может ловко улизнуть.

Мысленно он мстил Ружене. Он представлял возле себя на берегу реки Ярмилу. Как она сидит здесь, откинувшись назад и опершись на ладони. Ее блузка натянулась. Она всего лишь на два года моложе Ружены, но она еще в теле. А волосы! Темные и густые, они выглядят так, что, запусти в них пальцы, не доберешься до корней. И потом, она все время говорит и говорит, не умеет молчать. То о своем сыне — он у нее в армии, — то о бегониях, что растут за окном и которые вовсе не предназначены на продажу: она сама их покупала.

Однажды они с Руженой сидели у нее за столом, и Ружена говорила:

— Уж хоть бы ради огурцов дождь пошел.

— Да, хорошо бы, — ответила Ярмила, — знаешь, как удивительно он шумит здесь?

Ее квартира расположена в мансарде старого дома. Однажды они были там во время дождя, ливень гудел в водосточных трубах, стекал по крыше с таким шумом, будто Ярмила жила под водопадом.