Ян Костргун – Доброе слово (страница 37)
Я боялся, что вдруг раздастся гудок поезда и мой приятель не закончит рассказ. Нет, девяти еще не могло быть. А звуки, то здесь, то там проникавшие сквозь мглу и темень, нам ничего не говорили.
— Да, Антек, это был походец! Оттуда к Баварии дорога все время в гору. Холодище, снег проваливается, после полуночи мы были ни живы ни мертвы от усталости. Да меня еще всю дорогу одолевал страх: с одной стороны, страх за жену и сына, с другой, — страх перед всеми, на ком мы нагрели руки. И все время мне казалось, будто я стою враскорячку: одной ногой в грязи, а другой — и того похуже. Так мы дотащились до домика на горе, о котором раньше я и не знал. Трактирщик дорогу помнил хорошо, наверняка водил уже сюда кого-то, да и не один раз. В избе уже поджидали люди. Они тоже хотели попасть за кордон, но это были совсем другие люди, не то, что я. И все они тараторили, что бегство наше долго не продлится, что уходят, мол, лучшие из лучших и что только после возвращения мы сможем занять подобающее нам положение. Трактирщик разыгрывал роль хозяина гостиницы. И мне было даже немного жаль его; может, потому, что к горлу подступал комок от жалости к самому себе. «Уважаемый господин», «сударыня», «мадам» — не переставая, сыпал он, считая, что прекрасно справляется со своей ролью. Выглядело это ужасно. Отправиться мы предполагали на рассвете. Только я исчез раньше…
— Куда?
— Домой, — спокойно ответил Йозеф, а я старался представить себе, какое чувство испытывает человек, принявший подобное решение, зная, что его ждет.
— Меня судили. Отсидел несколько лет. Вернулся, когда мой младший сын уже знал наизусть таблицу умножения. А родился он, когда выносили приговор по моему делу…
Потом Йозеф рассказал, что там он кое-чему научился. Я обратил внимание на его упоминание о работе на рудниках, теперь мне стало понятно, почему иногда он так задумчиво разглядывает землю, почему так чутко воспринимает все капризы погоды. Я вспоминаю о судьбе его детей. Один парень — каменщик, другой — механизатор, оба живут неподалеку в новых собственных домах.
— Черт, ну и холод! — воскликнул Йозеф, и в голосе его послышалось облегчение.
— Бывало и похуже, Йозеф!
— Да, черт побери, бывало! Помнишь? Проруби? От мороза рыбка была как стеклянная.
И про себя мы оба вспоминаем зимнюю рыбалку, с трудом пробитые во льду лунки. Стоял трескучий мороз, даже удочки замерзли. Как-то перед возвращением с другого берега зашли мы в соседний трактир выпить грогу. И засиделись до полуночи. Горячий ром придал нам смелости, и вместо того чтобы пойти в обход, по шоссе, мы пустились напрямик через застывшее озеро на светящийся огонек в домике Йозефа. Стояла полная луна, радужно мерцающее сияние отражалось в зеркале озера, и каждый наш шаг гулко отзывался в ночи. Временами лед под ногами трещал и ломался. И тогда Йозеф приговаривал:
— Ну нет, теперь-то мне бы не хотелось здесь окочуриться!
Сейчас мне ясно, что означало это «теперь-то». На работе все у него было в порядке, даже имелись, по-моему, какие-то награды, ребята его тоже жили неплохо.
— Смотри-ка, вот-вот девять. Видно, поезд запаздывает…
И снова тихо. Рыба уже не плещется. Темнота выглядит настолько безнадежно, что кажется, будто за ней никогда ничего и быть-то не могло.
И вот, наконец, туман и тьму прорезал протяжный гудок довольно пыхтящего поезда. Гудок прозвучал слева, совсем неподалеку.
— Добро, — говорю я, берясь за весла, — теперь сосредоточиться и плыть, не сбиваясь с курса.
Лодка наша тихо скользит, уключины чуть полязгивают и поскрипывают, иногда лодка зарывается носом в воду, и тогда я стараюсь грести равномерно обеими руками.
— Да, такая операция, — продолжает Йозеф вслух свои мысли о жене, — наверняка штука дорогостоящая.
— Еще бы!
— Она опять стала видеть. Ты представляешь, что это такое?
Мне хочется ответить, что, конечно, представляю, даже очень хорошо представляю, потому что как раз сейчас и мы тоже ничего не видим и тем не менее гребем к дому.
— Аптек, а как ты думаешь, понравятся им эти щуки?
— Понятно, понравятся, еще бы! Да они небось и не видали настоящих-то щук!
Бах! Такое ощущение, будто дно лодки отваливается. Это берег. Вскоре мы отыскиваем на ощупь знакомую тропинку, ведущую к домику Йозефа.
Наутро подул ветер, похолодало, а назавтра все стало белы́м бело́. Одно время года сменило другое. И я подсмотрел это мгновенье.
Петер Павлик, «Литерарни месячник», 1978, № 2.
Прикосновение
Стоял еще только сентябрь, но из-за нынешней засухи природа с нетерпением ожидала прихода зимы в отчаянной надежде на то, что мороз и снег помогут ей выжить. Дул легкий сухой ветер, и с берез осыпались увядшие листья. Рыжели шапки каштанов. В кронах тополей, дубов и лип появлялись гнезда засохших листьев. Теплые струи воздуха раньше обычного увлекали их к земле. Они ложились на твердую, иссохшую дорогу и вздыхали под ногами прохожих.
Муж и жена шли рощей, которая благоухала на солнце всеми ароматами осени. Жена ступала на груды листьев как бы сверху, осторожно, боясь поднять пыль. Муж, плетясь следом за ней, ворошил листья и вздымал облака пыли, в которой серели края его темных вельветовых брюк. Оба издалека, из самого города тащили сумки с покупками. Они опоздали на дневной автобус, а следующий отходил только вечером. Так долго они ждать не могли.
Жена прокладывала дорогу, опустив голову. Муж смотрел прямо перед собой, на сгорбленную спину жены. Но не воспринимал ее. Он слегка прихрамывал. Два года назад он попал под грузовик. Сломанная кость срослась плохо. Казалось, что он всю жизнь обречен ходить с палкой и что ему не останется ничего иного, как работать сторожем в кооперативе. Но все обошлось не так уж плохо. Он забросил палку. Сперва ему пришлось привыкнуть к своим здоровым ногам и научиться воспринимать их как нечто вполне естественное, потом он стал считать естественной палку, а нынче почти смирился с тем, что до конца дней будет прихрамывать. Смириться с этим представлением было невесело, но когда человеку пятьдесят шесть, то это еще не самое страшное, что с ним может приключиться. По крайней мере, это его немного утешало. Вот его шурин умер, когда ему было пятьдесят два. И умер-то совсем здоровым, если, конечно, так можно выразиться. Просто сел обедать, сложил руки на столе, положил на них голову и — умер. Вот так и преставился, как определяла жена шурина. Сегодня, когда они в городе зашли к ней, она снова повторила это. Она выглядит, как молодая вдова. Наверное, горожане сохраняют молодость дольше, чем деревенские жители. Ярмила — молодая вдова.