Ян Костргун – Доброе слово (страница 26)

Очередь в мясной поколебала мою самонадеянность. Я бы отнюдь не удивился, если б кто-нибудь впереди сказал: «Пожалуйста, проходите вперед, мы охотно уступим вам очередь». Ничего такого не случилось, и меня это задело. Эх, знали бы вы, какого человека заставляете стоять здесь! — с горечью думал я. Очередь двигалась до невозможности медленно. Мне казалось — стоящие впереди нарочно придумывают все новые и новые требования, чтоб подчеркнуть, как мало я для них значу. Когда я, наконец, подошел к прилавку, жалость моя к самому себе достигла предела. Я вдруг осознал, что понятия не имею, что хочу купить. Рука моя машинально показала на половину салями в черном целлофане с белой надписью.

— Сто граммов, куском.

— Вы не будете возражать, если я отрежу вам того же сорта, только от другой половины? А то не знаю, как и быть, потому что эта половина… — Маленький покрасневший пальчик дотронулся до колбасы, которую я выбрал. — Она уже продана. Я забыла положить ее в холодильник.

Кровь бросилась мне в голову, сердце заколотилось. Но я все еще сдерживался.

— А мне нет дела до того, что она продана. Этот кусок выставлен на прилавке, и вы обязаны продать мне то, что выставлено и что я выбрал.

Мой голос уже срывался. Волна злости угрожающе поднималась. Столько драгоценного времени потерял зря, ожидая, пока всякие дамочки, не знающие, куда девать свой досуг, сообразят наконец, нарезать им колбасу или нет, пока всякие старушонки пенсионерки, от нечего делать развлекающиеся по магазинам, убедятся наконец, что отбивные именно такие, какие им нужны, — и вот, после того как я терпеливо переждал все это, какая-то продавщица будет морочить мне голову оттого, что по собственной тупости выставила уже проданный товар! Не знаю почему, но мне казалось, что все, стоявшие за мной и вокруг меня, ждут, как я отреагирую, и меня охватила паника — может, тут-то и проверится, действительно ли я такой знаменитый, значительный и незаменимый. Все было поставлено на карту, и в следующий миг я дал это понять.

— Продавцам запрещается продавать товар заранее, а если уж вы по собственной глупости нарушили предписание, то я настоятельно требую отрезать мне сто граммов именно от этой половины.

В словах моих не было ни капли логики, но они вызвали оживленное одобрение среди покупателей. Никто из них явно ничего не слышал о каких-то там предписаниях, а тем более о, том, что нарушение их к чему-то обязывает продавщицу, но все смотрели на меня с уважением. Самоуверенность возвращалась ко мне. И тут мои глаза встретились с глазами продавщицы.

Нельзя сказать, чтобы до этого я не видел девушку за прилавком, но она была для меня просто механизмом, призванным обслужить меня и утвердить мое превосходство.

Девушке, пожалуй, и восемнадцати-то не было, маленькая такая, до плеча мне не доставала. Черные волосы, убранные под белую наколку, черные испуганные глаза. Белый халат, забрызганный кровью отбивных и вырезок, в грязных пятнах от связок шпекачек и колбас. Но ничто уже не могло меня остановить.

— Если вам не нравится работать продавцом, найдите себе другое занятие. Полагаю, насильно вас никто тут не держит. Хозяин выкинул бы вас в два счета.

Она протянула было руки к начатой половине салями — ее красные пальчики дрожали, — да вдруг повернулась, лицом к окровавленной дощечке, спиной ко мне. Когда она снова обернулась к нам, лицо ее было буквально мокро от слез; тоненькими сверкающими струйками они текли по ее щекам и капали на перемазанный, в черных и кровяных пятнах, белый халат. Вокруг нее, из кипящих боксов, поднимался горячий жирный пар, по запаху которого можно было определить, где варятся сосиски, где бульон, где фарш, а где свиные ножки.

— Пан прав, — произнес позади меня мужской голос. — Каждый имеет право требовать то, что лежит на прилавке.

Я обернулся — не столько из любопытства, сколько автоматически. За мной стоял прилизанный старик с жестким взглядом. Тип из публики, посещающей судебные заседания, где разбираются бракоразводные дела, тип из тех, кто в случае мягкого приговора несовершеннолетним преступникам рассылает письма в газеты, требуя более суровых наказаний, требуя высшей кары.

Солидарность старого негодяя лишила меня всякого чувства превосходства, достигнутого столь дурацким образом. Опустив глаза, я сунул в карман злосчастный кусок салями, заплатил и поспешно вышел. Надеюсь, никто из покупателей меня не узнал. Взглянув на себя в зеркало над мраморными закусочными столиками, я почувствовал желание плюнуть, а шапку свою с помпоном швырнуть под ноги мальчишкам, которые азартно гоняли какую-то тряпку по тротуару перед лавкой.

На улице я попытался вернуть себе утраченное равновесие. Да что, в сущности, произошло? Ничего. Ну, обругал глупую девчонку — не такой уж это проступок, чтоб так убегать. Шаг мой становился свободнее, ровнее — словно и не было на свете ревущих девчонок, словно все заслонил жирный пар, пахнущий шпекачками.

Облегчение, однако, было обманчивым, потому что, когда я увидел идущую мне навстречу старую, хорошо знакомую седовласую пару, которая на моих лекциях в домовой партийной организации всегда сидела в первом ряду, — первым моим рефлективным побуждением было перейти на другую сторону улицы. В тот момент я вряд ли смог бы объяснить причину этого. А они, увидев меня, уже издали широко мне улыбались, обнажая искусственные челюсти. Мы встретились.

— А я уже заранее радуюсь, — сказал старик, по-старомодному приподняв шляпу над своей большой лысой головой. — Он, мамочка, расскажет нам о том, как Ленин жил в сибирской ссылке.

— Я знаю, — возразила «мамочка». — Это в повестке написано. Куда только нынче не забираются люди! Очень мило с вашей стороны, что вы иногда приходите к нам. Когда рассказывает такой молодой образованный человек, всегда приятно послушать.

Я смущенно улыбался и с облегчением вздохнул, когда мы расстались. Такой молодой, а уже дурак, — мелькнула вдруг мысль, и потом все время, в такт шагам, в голове звенело: «Молодой дурак, молодой дурак…»

Вечером, еще до начала премьеры, встретил я свою продавщицу на автобусной остановке. Она совершенно преобразилась — прямо бабочка, выпорхнувшая из куколки. Черные волосы, уже не стянутые наколкой, рассыпались по вороту модного черного пальто, длинного, до щиколоток. Были ли ее руки красны — этого я в темноте не заметил. Но в одной из них она держала футляр для скрипки, размахивая им, как маленькая девочка безголовой куклой. Лицо ее было поднято кверху, на какого-то невероятно юного паренька, и говорила она так громко, что люди оглядывались. Увидев меня, она смолкла, потом шепнула что-то своему спутнику. Тот оглядел меня с плохо скрытой яростью, и они молча прошли мимо с таким презрительным видом, на какой способны только очень молодые люди, перед которыми открыто куда более долгое будущее, чем перед теми, кто им читает мораль.

Под этим презрительным взглядом совершенно улетучилась моя уверенность в том, что я достиг какого-то успеха. Вызывающе модная шапка с помпоном прикрывала мои редеющие волосы, и мне вспомнилось, что когда я поднимаюсь в свою квартиру на восьмом этаже, то уже на пятом начинаю задыхаться. И если приятель мой, на премьеру которого я иду, так рассчитывает на мою рецензию, то нет в этом для меня никакой чести и славы. Он слишком бездарен, чтоб не понимать этого. Он рассчитывает на мою бесхарактерность.

Решение пришло внезапно. Никуда я не пойду. Тепло разлилось у меня в груди. Я быстро зашагал домой. Ожидающих автобуса удивил мой уход с остановки, и это доставило мне удовольствие. Кое-что я еще могу спасти.

Дома, у зеркала, я показал себе язык и убрал знаменитую шапку в ящик. Мысль о том, что сейчас в театре идет совершенно тривиальная пьеса, сшитая по мерке, по чужим образцам, даже развеселила меня. Но это еще было не то. Всю ночь меня мучила мысль, что я должен сделать что-то еще. Наконец, меня осенила сумасбродная идея. И с этого момента со мной ничего больше не случилось — до самой моей лекции.

Примерно за час до собрания я стал перебирать вещи, к которым никто не смел прикасаться. Документы, старые авторучки, карандаши, памятные сувениры. Среди них оказалась коробочка, на ее бархатной подкладке поблескивала тоненькая цепочка, заканчивающаяся крупной янтарной каплей. Сувенир из Литвы. Пускай недорогой, но такие вещи нравятся женщинам…

Мой спутник помолчал, выжидая, не скажу ли я чего-нибудь. Возможно, он стеснялся такого сентиментального, прямо-таки лирического завершения своей истории. Я решил помочь ему, тем более что скоро мне надо было выходить.

— Этот кулон вы подарили продавщице и извинились, не правда ли?

Он энергично закивал, радуясь, что у него такой понятливый слушатель.

— И она не швырнула вам его в лицо?

— Не знаю, потому что поспешил испариться. Наверное, она так была поражена, что и сообразить не успела.

— А вечером вы читали лекцию о Сибири и Дальнем Востоке.

— И вы не поверите, с каким великолепным самоощущением.

Он посмотрел в окно, но, заметив, что я встаю и собираюсь выходить, проговорил, словно оправдываясь:

— Нельзя произносить высокие слова, цитировать великих людей и при этом совершать мелкие подлости. Не обессудьте, что я всю дорогу докучал вам своим рассказом. Теперь только вспомнил — вы ведь держали какую-то бумагу… Хотели, верно, что-то прочитать, обдумать…