Ян Костргун – Доброе слово (страница 17)
Она позавтракала яблоком прямо на обочине дороги. По полю гонялись зайцы. Казалось, что шоссе начинается под виадуком — словно кто-то высунул длинный черный язык. На насыпи блестели рельсы; время от времени их сотрясал поезд, и дрожь земли передавалась ей сквозь мягкую подметку велюровых туфель.
Она проснулась рано, как привыкла. Ей снилось, что она вообще не спала. Этот сон был куда приятнее, чем воспоминание о злобном шипении матери. Отец молчал, как всегда. А Гедвика подумала: поймет ли когда-нибудь мать, что говорит в пустоту? Она продолжала размышлять об этом, сидя на холодной тумбе у шоссе. Об этой черной заводи в головах людей, которая так часто выходит из берегов. Она кощунственно усомнилась: есть ли смысл сопротивляться этому черному половодью, не лучше ли дать ему волю, позволить унести дурно прожитое время? Когда-то мать и отец озлобились друг на друга, как говорится, испортили себе жизнь. И с той поры, пытаясь забыть, то и дело напоминали об этом друг другу. Во имя спокойствия дочери.
Дочери Гедвики.
Она грустно улыбнулась. У ног ее стояла большая рыжая сумка.
Словно она сбежала из дому.
Машин проезжало не так уж много, но останавливалась чуть ли не каждая. Благородство сотрясало водителей, как влюбленных подростков. Гедвика внимательно выслушивала их до конца и неизменно отвечала:
— Очень сожалею, но мне кажется, вы не очень надежный водитель. Как-нибудь в другой раз.
И действительно, большинство галантных водителей отъезжало вприпрыжку. Один от растерянности даже включил задний ход.
Бежевые «Жигули» начали визжать тормозами за километр от Гедвики. Пока водитель осторожно приближался к обочине, Гедвика разглядела, что машина не столько бежевая, сколько забрызганная грязью. Между тем на этом полушарии дождя не было уже полгода. Вспотевший водитель был в черном костюме и белой рубашке. Над воротником рубашки — красное от удушья лицо, под воротником болтался узел серого галстука.
Почему он не расстегнет ворот, — подумала Гедвика, — раз уж он ослабил галстук?
— Ради бога — не подумайте — чего плохого. — Я — только — спросить. — Слова сочились из водителя, как капли из прохудившегося крана. — Так я попаду в Микулов?
— Попадете, — улыбнулась Гедвика. — А меня вы не могли бы подвезти?
— Я?! — всполошился мужчина. — С удовольствием.
Похоже было, что на этой машине он ездил только за травой для кроликов. Он уставился на рукоятку скоростей и резко включил первую. Машину он вел так же, как и разговаривал. Впрочем, во время езды он не произнес ни слова.
Сколько голубой надежды на белой табличке.
Но для кого? — подумала Гедвика. — Для мамаши, согрешившей после бала? Для папаши, который согрешил, чтобы лучше спалось?
Ворота были заперты. На каменном заборе битое стекло. Она видела несколько тисов, кусты магнолии в рыжих пятнах, плющ на дубах, омелу на кленах. Желтый песок на дорожках, красно-желтые скамейки.
Она позвонила. Еще раз.
— Что вам угодно? — раздалось совсем рядом с ней.
Сперва она испугалась и лишь потом заметила синеватые жабры микрофона в приземистом гранитном столбике.
— Я к вам… Мы вам писали… Это из бригады… Я договориться приехала.
Она посмотрела на пузатую, битком набитую сумку у своих ног.
— Да… Я знаю. Проходите, пожалуйста.
Зажужжал зуммер. Она толкнула калитку плечом, нагнулась за сумкой. На ухоженную песчаную дорожку страшно было ступить. Она предпочла бы идти по газону. В широких дверях здания ее ожидала девушка, вряд ли намного старше Гедвики. Зато она была строго одета и причесана. Они протянули друг другу руки.
В углу зала сбились в кучку дети. Красные тренировочные курточки накинуты на плечи, огромные глаза.
Они меня боятся! — у Гедвики мороз побежал по коже.
— Вы что же, боитесь меня?
Взгляды детей разлетелись по залу.
— Они еще не знают, к кому из них вы пришли, — шепнула девушка.
Гедвика никак не могла вспомнить, как та назвала себя.
— Можно? — Гедвика наклонилась к сумке. Девушка улыбнулась и пожала плечами. Натянутая молния подалась неохотно, со скрипом.
Сверху были сладкие пирожки от Пилатовой, под ними шапочки с помпонами от Панковой, а на самом дне — белый с синим шарфик. Глядя на шарфик, трудно было догадаться, что Гедвика вязала его крючком целый месяц.
— У меня кое-что есть для вас.
Напряженной улыбкой Гедвика стремилась преодолеть границу, которая стала вдруг ощутимой. Сколько миров, — подумала она. — Сколько миров! Сколько разных слов об одних и тех же вещах. Потому что вещи всюду остаются вещами. Только вещами.
— Подходите и берите, дети. — Девушка незаметно сделала знак рукой.
Дети проходили мимо Гедвики, опустив головы; каждому она вкладывала в руку по пирожку и по легонькому комку мягкой шерсти.
Гедвику захлестнуло внезапное сознание, что дети понимали все намного лучше — лучше, чем она сама, когда вошла в зал. Они глядели на нее так, будто слышали долгие дебаты о каком-нибудь необычном мероприятии, которым могла бы похвалиться бригада. Будто знали, что Гедвика едва не раздумала ехать сюда, когда все вдруг пошло насмарку и бригаде могли не присвоить это звание. Но уже были связаны шапочки и поставлено тесто для пирожков.
Гедвика взглянула на девушку.
Как им помочь?
Сумка зияла пустотой. Только шарфик, свернутый в клубок, ютился на самом дне. Ода́ренные дети сгрудились в другом углу. У окна стоял мальчуган с черными как смоль волосами. Он пощелкивал ногтем указательного пальца по большому пальцу другой руки и упрямо разглядывал щель между паркетными планками.
— Роман, — негромко окликнула его девушка.
Мальчик поднял глаза.
— Мы ждем только тебя.
Мальчик хмурился. Черные глаза, смуглая кожа, может быть, цыган, а может, просто память о прадедушке; какое это имеет значение?
Он мог бы быть моим братом.
У Гедвики перехватило дыхание.
Он похож на меня… Гедвика стала шарить в сумке. Она спешила, она боялась, что девушка еще раз намекнет мальчишке, чего от него ждут. Она подошла к нему, опустилась на колени.
— Это тебе. Я сама вязала.
— Спасибо, — буркнул Роман.
У Гедвики закололо надо лбом, там, где начинают расти волосы.
— Ну, и как по-твоему, умею я вязать?
Мальчишка впервые взглянул на нее. Впервые в глубине его взгляда появилось что-то еще, кроме равнодушного ожидания.
— Я еще не умею… Вот, видишь, узлы… Это я перепутала… Так ты не сердись.
— А чего мне сердиться? — Роман покосился на девушку. — Я вот рисовать не умею.
— Выходит, оба мы с тобой неумехи. — Гедвика погладила его.
— Да зачем он мне теперь, летом?
— Спрячь. Зимой пригодится.
— А куда спрятать?
Гедвика оглянулась. Девушка улыбалась ей.
— В шкафчик, например.
— У меня нет шкафчика. У нас один большой шкаф на всех. А в нем должен быть порядок.
— Тогда я его припрячу для тебя. А потом принесу.