Ян Костргун – Доброе слово (страница 16)
Зареванный шут.
— Тогда катись, — равнодушно сказала Гедвика.
— Неужели ты этого не понимаешь?
— Думаешь, наши о тебе не знают?.. И не слышат, когда я привожу тебя сюда?
— Они об этом знают?!
Гедвика недоуменно покачала головой.
— И что же они говорят?
— Чтобы я тебя выставила. Раз ты боишься прийти днем.
— Я не боюсь!.. Но… Пойми, такой официальный визит уже что-то означает… Меня бы узнали соседи… Если б ты, по крайней мере, бросила эту работу на ферме! — выпалил он вдруг. — Ведь это чудовищно — то, чем ты занимаешься!
— А что тут чудовищного?!
— Так… Вообще… Подумать только… Зачем тебе это нужно?
— Я бы спятила, если б не эта возможность бывать среди нормальных людей. А раньше тебе это не мешало?
— Это всегда мне мешало. — Пепе судорожно заставлял себя говорить корректным тоном.
— Даже когда ты бегал за мной с цветами?!
— Я же не подозревал, что…
— Я тоже не знала, что с тебя довольно кружевной рубашечки! А сам-то ты чем зарабатываешь себе на жизнь? Куда ты пойдешь в понедельник?
Пепе корчился, словно подавился щеткой.
— У меня — совсем другое дело. И я делаю все, чтобы только петь. А когда я пробьюсь наверх…
— Ты всегда будешь только плохим сантехником! Всегда!!
Кто-то постучался в дверь. Они переглянулись. Пепе позеленел. Вошел отец Гедвики, в глазах — растерянный вопрос, стыд над опасениями, которые ему не удавалось отогнать. Он неуверенно улыбнулся.
— У вас случилось что-нибудь?
Гедвика замотала головой. При взгляде на испуганное лицо отца откуда-то из-под наноса злых мыслей стал пробиваться горячий источник плача.
— Это Пепе, — произнесла она и сконфуженно заморгала.
— Ага… Так это вы? — Отец неловко поклонился. И тут же понял, что этого не следовало говорить. Не следовало т а к говорить. Он потупил глаза. — Только не ссорьтесь, — зашептал он. — Это хуже всего… — Он резко повернулся и закрыл за собой дверь.
— Так, — помолчав, сказал Пепе. — Готово. Я представлял себе, что будет хуже, — добавил он удовлетворенно.
Гедвика вжималась в кресло, стараясь сделаться как можно меньше, исчезнуть совсем.
— Уходи.
Голос ее не слушался. Она вскочила и подбежала к двери. Распахнула ее. Пепе прошел с оскорбленным видом. Он хотел погладить ее, она брезгливо отшатнулась.
— Завтра жду тебя на мосту.
— Завтра мне некогда.
— В воскресенье?
— Мне всегда будет некогда!
Пепе удивленно вскинул голову:
— Как хочешь.
Гедвика включила свет в коридоре. Пепе наведывался сюда уже два года, но только теперь увидел золотой шелковистый блеск на бледно-голубых стенах. А на этом мягком фоне — снимки деревьев. Отец Гедвики фотографировал людей — для паспортов. Он так давно уже освещал лица беспощадно правдивыми рефлекторами, что время от времени ему просто необходимо было увековечить на снимке дерево, старое, узловатое, глубоко и прочно вросшее в землю.
Гедвика открыла дверь в гостиную. Отец сидел за шахматным столиком, рюмку кубинского рома он так и не допил.
— Папа…
Он поднял голову, улыбнулся, кивнул.
Осторожно подойдя, она коснулась его руки.
— Ты не хочешь выпить? Немножко…
Он покачал головой. Хотел передвинуть ферзя и повалил целую армию фигур.
— А мне можно?
Отец погладил ее по волосам, но так робко, что у нее слезы выступили на глазах.
Как все это могло случиться, что мы боимся друг друга?!
— Тебе можно… Немножко.
Она выпила.
— Хочешь, я сыграю с тобой?
Он втянул голову в плечи. Ладонями прикрыл глаза.
— Я ведь даже не умею играть в шахматы… Просто так сижу и думаю.
Ждет!
Гедвику затрясло. Она слышала, как стучат ее зубы. Только бы не заплакать… Только не заплакать.
— Папа…
В только что погребенные минуты она не раз подавляла плач. Теперь, когда он наконец прорвался, это было больно.
Она чувствовала щекой шершавую ткань отцовского пиджака.
Он брился вчера.
Теперь он курил.
Так их и застала мать.
— Почему ты не отошлешь ее спать, — злобно сказала она. — Что она о нас подумает?!
Гедвика протерла глаза.
— Давай научимся играть в шахматы?
Отец кивнул и даже попытался улыбнуться. Отражение хрустальной люстры разбилось в его глазах на несколько блестящих осколков.