Ян Конов – Королевство Суоми (страница 2)
Петри, как наиболее красноречивый, вел агитацию среди рабочих и распространял прокламации. Марти же, как более хозяйственному, было доверено варить гектограф, для чего нужно было скупать в разных аптеках желатин и глицерин. Раз в неделю, в маленькой комнатке, которую они с Петри снимали в доходном доме с видом на глухую стену, Марти плотно зашторивал окна и растапливал голландскую печь, смешивал на черном противне сироп глицерина с водой и ломтиками желатина. Затем ставил готовую смесь на огонь. Через некоторое время гектограф снимался с плиты и ставился на стол. Далее за дело брался Петри: приложив отпечатанную в Петрограде прокламацию к гектографу, он с несвойственной ему дотошностью проверял, четко отпечатались ли на его поверхности все буквы, и затем уже прикладывал по очереди чистые листы бумаги. За один раз удавалось напечатать несколько десятков прокламаций, которые потом гуляли по рукам выборгских рабочих и служащих.
Февральскую революцию ребята восприняли как личную победу и горячо этому радовались, расхаживая по городу с красными бантами на лацканах пиджаков. Революционная деятельность теперь была декриминализирована и переродилась в общую национальную идею. Если раньше политикой интересовались только рабочие революционеры и интеллигенция, то сейчас в партиях и их программах разбирался каждый портовый грузчик. Все бесконечно что-то обсуждали на непрекращающихся митингах и собраниях. Марти и Петри на правах старых революционеров, боровшихся с режимом еще когда это не было безопасно, постоянно приглашались на различные мероприятия для выступления. Выступал обычно Петри – Марти не любил публичность и не умел держаться на трибуне. Тем более, что после пламенных речей Петри добавить было особо нечего.
А затем появилась Силви.
Эту миниатюрную блондинку привел в трактир Борхарда на Епископской улице один из товарищей с механического завода, крупный и молчаливый Тахти Раяла, представив своей сестрой. Марти в тот день почти не слушал своих соратников, спорящих о грядущих выборах в Учредительное собрание, а целый вечер общался только с ней. Силви мило с ним кокетничала, а когда пришло время идти домой, попросила Марти ее проводить. В тот день он остался у Силви на ночь. Затем они начали встречаться. На втором месяце их романа Марти стал замечать, что Силви заигрывает с Петри. Петри за кружкой пива как-то и сам признался, что Силви делает ему недвусмысленные знаки внимания. Марти тогда фыркнул и ответил, что тот о себе слишком большого мнения, хотя понимал, что его друг прав, тем более что в сравнении с ним Марти сильно проигрывал: Петри был красивее, умнее и наглее него. Марти начала тяготить его легкомысленная девушка, и идя с утра на завод, он нередко вспоминал ее с брезгливым отвращением. Однако, когда поздним вечером Силви брала захмелевшего Марти под руку и выводила из трактира на темную Епископскую улицу, он не думал ни чем другом, кроме ее точеного профиля и стройных маленьких ножек, стучащих каблучками по древней мостовой.
Однажды вечером, как только Марти, отоспавшийся после ночной смены, вошел в трактир, один из его товарищей – болтливый и вертлявый Инту, вечно сующий нос не в свои дела, подсел к нему за стол и с выражением глубочайшей скорби на вытянутом лице, которое от этого казалось еще длиннее, поведал товарищу, что сегодня Петри ночевал у Силви после вчерашней веселой попойки. Рассказывая об адюльтере, Инту, для большего эффекта, периодически делал звенящие театральные паузы, тяжело вздыхал и дружески похлопывал Марти по плечу, прося его не сильно убиваться. Марти убиваться и не собирался, хотя ему было обидно за предательство со стороны девушки и, особенно со стороны друга. Он и раньше понимал, что Силви – особа ветренная, и рассчитывать на ее верность было бы глупо.
Однако, общественная мораль требовала, чтобы Марти страдал и страданиями своими доставлял удовольствие столпам этой морали – таким двуличным сплетникам как Инту, которые будут его лицемерно утешать, радуясь в душе чужому несчастью. Высшей же целью подобных кровопийц всегда было сподвигнуть обманутого и раздавленного человека на какой-нибудь импульсивный ужасный поступок. Вот если бы Марти в порыве ярости зарезал Силви или Петри, а еще лучше обоих, ну или хотя бы сам бы бросился с башни святого Олафа… То-то была бы история! Вероломно обманутый жених, каким по мнению общества являлся Марти, чтобы сохранить уважение в обществе, должен был совершить что-нибудь ужасное или глупое. Марти благоразумно выбрал второй вариант – поступил как истеричный подросток: бросил работу, купил на рынке подержанный велосипед «Дукс», о котором давно мечтал, и уехал на нём обратно в деревню.
Через неделю он понял, что погорячился – надо было не идти на поводу у провокатора Инту, а просто плюнуть на все и жить дальше. После города, уже позабытая сельская жизнь показалась ему ужасно скучной и тоскливой. В итоге получилось то, чего добивался Инту – не хотевший страдать Марти был вынужден под гнетом общественного мнения изобразить страдание, для чего вернулся в деревню, где теперь страдал уже по-настоящему. И никакая любовная истома не могла сравнится по тоскливости с длинными темными деревенскими вечерами под завывания ветра и бесконечный стук дождя по крыше. Тем более, что в стране в это время начались крупные исторические события – вслед за Октябрьской революцией, о которой давно грезил Петри и другие товарищи, Финляндия объявила о своей независимости и новая русская власть эту независимость признала. Марти понимал, что место молодого романтика сейчас не в деревне, а там, где вершится история – в Выборге, а еще лучше в Гельсингфорсе или Петрограде. Однако, поразмыслив, он рассудил, что раз колесо истории крутится я с такой невиданной ранее быстротой и, судя по всему, останавливаться не собирается, то великих исторических событий на его век еще хватит, и ничего ужасного не произойдет, если он пропустит парочку из них. Слишком уж пафосно он уехал из города, чтобы теперь прибежать обратно из-за какой-то революции – для солидности нужно выждать время либо дождаться более веского повода.
В Карнилле, конечно, все тоже обрадовались долгожданной независимости. В Нисолахти у кирхи даже прошел небольшой митинг, на котором выступал приехавший из Гельсингфорса представитель Сената. Размахивая тонкими руками, торчащими из широких рукавов бобровой шубы, оратор рассказывал крестьянам и рыбакам о том, какие блага их ждут теперь, когда священная земля Суоми наконец-то сбросила вековые оковы российского рабства. Через месяц на том же месте вновь состоялся митинг, на котором выступал уже депутат Выборгского Совета Петри Лаппалайнен. Легко вскочив на штабель с досками, он рассказывал своим землякам, что скоро не будет ни богатых не бедных, а потом вообще и деньги отменят. Люди слушали Петри и недоверчиво ухмылялись – слишком уж красиво описывал ближайшее будущее молодой Лаппалайнен. Богатый столичный хлыщ, выступавший до него, хоть и вызывал отвращение, но он был привычным персонажем, то есть почти родным. Петри же, несмотря на своё карниллское происхождение, теперь ассоциировался с чем-то новым и неведомым. А нового и неведомого люди привыкли опасаться. Марти на митинге не был – с утра охотился на островах. По рассказам очевидцев, вместе с Петри приезжали несколько молодых ребят, среди которых была красивая маленькая блондинка в кожаной куртке и фуражке с красной звездой. Марти догадался, что это Силви, но отнесся к этому равнодушно. Даже пожалел, что пошел на охоту. Сидя на скамье перед домом и глядя на трех подстреленных за сегодня зайцев, он с грустью думал – «дались мне эти паршивые зайцы, лучше бы на митинг пошел – тогда бы ребята позвали меня с собой в Выборг, и я бы согласился». Бежать за выборгскими революционерами вдогонку Марти не посмел, посчитав такой порыв противоречащим его гордости, и потому решил возвратиться в город весной.
Однако, к середине весны Марти так и не решился вернуться в Выборг: теперь ему было стыдно перед товарищами за свое мальчишеское поведение, побудившее его все бросить и сбежать в деревню. Поэтому он постоянно откладывал своё возвращение под вымышленными предлогами: то внушал себе, что нужно подлатать крышу, то просмолить лодку. Последнюю неделю он уже ленился сочинять оправдания своему малодушию и никаких дел даже не придумывал, однако пообещал себе до конца весны уехать из Карниллы.
Выйдя к своему дому, Марти обошел его и увидел со стороны дороги стоящий перед крыльцом незнакомый автомобиль с открытым верхом. Такие красивые авто Марти видел разве что в Петрограде, куда в прошлом году вместе они вместе с Силви и Петри ездили на поезде. Автомобиль блестел на солнце лакированными боками, выкрашенными в приятный бежевый цвет, а золотистую крышку его радиатора венчала трехлучевая звезда. Марти понял, что у них важные гости и решил покурить на улице – подумать, кто бы это мог быть. Дом Риссаненов представлял собой типичное финское жилище – «Т» образное строение с выступающей холодной верандой и низким чердаком. Только Марти чиркнул спичкой, как дверь отворилась и на пороге появилась мать с ведром в руках.