Ян Конов – Браунинг (страница 3)

– Да вот, участковый милиционер наш, как его, Снегирев, двух хулиганов привел, говорит, пусть мне сегодня помогают. Они вчера где-то драку устроили, ночевали в околотке, а теперь им это им вроде наказания.

– А чего тогда сам метлой машешь? Филонят? – спросил Тимофей.

– Да ты их рожи видел? Бандиты какие-то. С такими лаяться себе дороже, пырнут еще. Они дрыхли весь день, недавно проснулись. Ну их к бесу, пускай пьют да тренькают, мне так убирать проворней, тем более они и меня не обижают – вот на водку дали, да на махорку.

Ответ Тимофея не устроил, и он решительно шагнул в подворотню:

– Сейчас посмотрим, что за «деловые» у нас во дворе нарисовались.

Коля с Мишей последовали за ним, а Фрол Серафимович остался подметать улицу. В дальнем конце двора между двух длинных скамеек стоял старый почерневший стол, на котором возвышались полупустая бутылка водки и граненый стакан. Рядом лежали хлеб, лук, пачка папирос и горка семечек на оборванном листе сатирического журнала «Безбожный крокодил». На скамье, спиной к стене, сидели два парня: рослый блондин с красивым лицом и наглыми, чуть на выкате, глазами, играл на балалайке и негромко напевал приятным баритоном старинную каторжанскую песню про беглого сахалинского бродягу. Сидящий рядом с ним невысокий, но крепкий татарин, молча щелкал семечки и смотрел колючим недобрым взглядом на вошедших во двор ребят. Его приятель также обратил внимание на приближающихся друзей, отложил балалайку в сторону, подвинулся к краю скамейки и стал смотреть по сторонам, оценивая обстановку на случай возможной потасовки. Но когда ребята приблизились, блондин прищурился и широко улыбнулся, блеснув железным зубом:

– Тимошка, ты что-ли? Вас тоже мусора сюда пригнали? Ты-то что натворил?

Тимофей узнал своего коллегу Степу Куликова. Степа жил на Растанной и недавно пришел работать на Невский завод. Ходили слухи, что он только что вышел из «Крестов», и заводское начальство было вынуждено по указанию сверху принять на перевоспитание оступившегося товарища:

– Здорово, Степан, вот не ожидал тебя здесь увидеть. А я живу в этом дворе, вот мои товарищи – Миша Борисов и Коля Федоров.

Парни поздоровались, коренастый татарин тоже встал, представился Ахметом, затем сел обратно на место и в беседе участия более почти не принимал. Увидев коллегу, Тимофей решил выяснить у него вопрос с загадочными «тремя свободными днями».

– Не слышал про понедельник? Рабочий день или выходной, а то непонятно?

– Да пес его знает, не решил еще: может пойду, может нет.

– Как-то несерьезно ты к труду относишься, Степа, не по-пролетарски, – шутливо, с деланной серьезностью сказал Тимофей.

– Да как к ней серьезно относится, когда платят копейки? Вот мне вчера дали пятьдесят целковых за месяц, и вчера же на Апрашке после смены я полтораста сорвал.

– Так тебя за это сюда пригнали?

– А твое какое дело? – с вызовом спросил Степан, но увидев, что эффект сработал, и Тимофей растерялся, добавил, рассмеявшись, – да не тушуйся, я шуткую. Меня за мелочь забрали, иначе бы я тут водку под балалайку не пил, а в другом месте отдыхал. Это мы вечером с Ахметкой здесь в Соляном переулке одного моего знакомца встретили, ну и помяли немного. А тут мусора налетели, ну нас и в околоток, а затем сюда, Серафимычу помогать, – Степан усмехнулся, глядя на маячащую фигуру дворника с метлой наперевес в просвете подворотни, – финку отобрали, суки. Кстати, который час уже? В пять часов должен мусор прийти, нас отметить и отпустить.

Часы были только у Миши, поэтому он достал из кармана позолоченную облезлую луковицу без цепочки и сообщил время:

– Десять минут четвертого.

– Два часа еще. Ладно, хорошо сидим, грех жаловаться, – ответил Степа, и сразу спросил, обращаясь к Мише, – неплохие часы, почем брал?

– Да это отцовские, не знаю.

– А отец где?

– Погиб в Кронштадте.

– Мой тоже погиб – на Пулковских, в девятнадцатом.

– И мой батя тоже на Пулковских дрался, – вступил в разговор Тимофей, – мы тогда в Автово на Счастливой улице жили. Отец на Металлическом заводе всегда работал, и все заводские там проживали. Так, когда Юденич попёр, все наши бараки снесли, чтоб сектор обстрела очистить. Нас поэтому сюда и переселили.

Степа налил водку в стакан, протянул его Тимофею:

– Ну давай, за встречу, стакан один, так что не греем, по кругу будем пить.

Тимофей выпил, закусил семечками и, сев на противоположную скамью, закурил папироску.

Далее выпил Миша, провозгласив тост за День Интернационала, Коля поднял стакан за героев революции, татарин выпил молча, Степа, осушая стакан, пожелал всем удачи и фарта, а подошедший Серафимыч допил остатки водки за помин души своего сына Кузьмы, погибшего в Империалистическую войну – у него сегодня были именины.

В это время во двор вошел милиционер в новенькой черной гимнастерке и красной фуражке. Недобрым взглядом оценив застолье, он строго спросил у Степана:

– Почему пьянствуем, обратно в кутузку захотели?

– Зачем в кутузку, начальник? – ответил Степан, – мы Серафимычу целый день помогали, только сейчас выпили по глотку за День Интернационала, – и повернувшись к дворнику, добавил – скажи гражданину начальнику, Серафимыч, помогали мы тебе?

Серафимыч похлопал пьяными глазами, не без труда сообразил, чего от него хотят, и подтвердил слова Степана:

– Помогали, взаправду, хорошие ребята – поленницу сложили, двор подмели, мусор вынесли…

– Ладно, считай, что верю, – прервал его милиционер, – и достав из висящего на ремне планшета бумагу, положил ее на стол, – так, вы двое и товарищ Кутяев, распишитесь.

Степан, Ахмет и Серафимыч корявым почерком вывели на бумаге свои фамилии. Милиционер убрал бумагу обратно в планшет и резко повернулся к Мише, Коле и Тимофею, словно только что их заметил.

– А вы кто такие? Тоже с Лига´вки? – спросил он, презрительно коверкая название главной вотчины питерской шпаны, которую сами ее обитатели именовали почтительно на английский манер – «Лигов-стрит», – что здесь ошиваетесь, воровать пришли?

– Ошибаетесь, товарищ милиционер, – ответил Миша, – мы с Тимофеем здесь живем, а Коля Федоров с Нахимсона.

– «Владимирский», значит? – Снегирев сверлил глазами сидящих парней.

– Да нет же, товарищ милиционер, – продолжил обороняться Миша, – Коля просто живет там в общежитии, а к «владимирской» шпане отношения не имеет, он поэт и мой университетский сокурскник. Коля сегодня на площади Урицкого стихи читал с трибуны, Вы разве его не узнаете?

– Не видел, я на Декабристов дежурил. Ладно, вижу, что вы не шпана. А с этими двумя нечего пить, им одна дорога – на Соловки. Это сегодня их пожалели, в честь праздника.

Степан театрально снял кепку и поклонился:

– Спасибо, гражданин начальник, что честного пролетария на каторгу не отправил, век не забуду твоей доброты.

– Покривляйся мне еще тут, – брезгливо ответил Снегирев, и повернувшись к Серафимычу, козырнул ему, – Благодарю за службу, товарищ Кутяев.

Серафимыч от внезапно оказанной чести вспомнил службу в Манчжурии во время Японской войны, вытянулся в струну, стукнул метлой, словно винтовкой-трехлинейкой, о мостовую, и тоже козырнул милиционеру:

– Служу трудовому народу!

Сцена выглядела настолько комично, что все тихонько прыснули со смеху, даже молчаливый Ахмет и суровый Снегирев улыбнулись. Степан попытался воспользоваться благоприятным моментом и спросил милиционера:

– Гражданин начальник, верни финку-то, она мне для работы на заводе нужна, я ей станок подкручиваю…

– Хрен тебе, обойдешься, – оборвал его милиционер, и, развернувшись, зашагал к выходу со двора.

– Сука мусорская, – со злобой сквозь зубы пробормотал Степа, когда Снегирев скрылся в подворотне.

– Ну что, мусор ушел, и мы пойдем? – спросил Степу Ахмет.

– Да куда идти? – лениво ответил Степа, – Давай здесь посидим, разморило что-то.

– Так что здесь сидеть? На улице праздник.

– Да ну его, мне и здесь неплохо.

– Так у нас водка кончилась, идти надо, – не унимался татарин. Он впервые так разговорился за сегодняшний день.

– Это да, нужно сходить, без водки скучно, – согласился Степа.

– Вы нас угощали, теперь наша очередь, – вмешался в разговор Коля, – мы сходим.

– Сиди, я схожу, – ответил Ахмет, и встав из-за стола, не торопясь, словно нехотя, зашагал к выходу со двора.

Коля не стал возражать, тем более что в этом флегматичном татарине за ленивыми жестами, неторопливыми движениями и редкими фразами, чувствовалось нечто жуткое и жестокое. Так что спорить, а тем более составлять компанию загадочному азиату в поисках водки, Коля не захотел.

Серафимыч опять пошел с метлой на улицу, а Степан тем временем взял балалайку и стал перебирать струны. Немного побренчав, он поднял глаза на Колю и спросил:

– А ты правда, поэт? – и, получив утвердительный ответ, продолжил, – Поэтов уважаю, вольные люди. Почитай что-нибудь.

Прикинув, какой из его стихов может понравиться лиговскому пролетарию, Коля решил зачитать ему свое шуточное стихотворение, написанное к прошлой Годовщине Революции:

По Дворцовой площади, по грязи осенней

            Шли балтийцы весело, шли они на Зимний

            Не сгибаясь шли они, прям на пулеметы

            Против них стояли здесь юнкерские роты