Ян Конов – Браунинг (страница 2)

– Что-то я не вижу необходимости давать буржуям волю.

– А товарищ Ленин видел, и Сталин видит. Или ты считаешь, что лучше них знаешь, как коммунизм построить? – Коля откинулся на спинку стула и выпустил кольцо дыма к потолку.

Миша не выдержал и тихонько рассмеялся над Колиной шуткой. Он уважал своего соседа-пролетария за его силу рассудительность, и не вздумал бы над ним потешаться, но Колино острословие взяло верх над приличием.

– Ты-то что фыркаешь, своих защищаешь? – со злобой выговорил Тимофей, намекая на Мишину мать – управляющую пошивочным нэпманским ателье.

– Если ты про меня, то я не из нэмпанов, мать в ателье обычной служащей числится, а семья у меня не хуже твоей будет. У меня отцовский наградной «Браунинг» дома лежит с дарственной надписью от самого товарища Якира – они вместе с ним в девятнадцатом году из окруженной Одессы прорывались. Забыл? – маленький белобрысый Миша говорил не много, но за словом в карман никогда не лез, особенно если на него нападали.

– С этим не поспоришь, отец у Мишки герой – погиб в Кронштадте в бою с белой контрой, – процедил Коля сквозь зубы с зажатой в них папироской, принимая у полового поднос с водкой, стаканами и закуской.

– Да знаю я, соседи, как-никак, – ответил Тимофей, – я Аркадия Аполлоновича хорошо помню, бравый командир был, настоящий коммунист, его же так и не похоронили вроде, а Мишка?

– Да куда там? Он когда свой взвод на штурм Петроградской пристани вёл, их контра с гаубиц накрыла, пол отряда вместе с отцом и провалились под лёд, уже и не найдешь. Мне боец из его взвода рассказывал, он сзади него шел, еле сам уцелел – ответил Миша, раскуривая папироску. Он гордился своим отцом и любил пересказывать его героическую гибель.

– А он почему он в Кронштадте без «Браунинга» был? – спросил Тимофей.

– Отец «Нагану» больше доверял – говорил, что тот надежней и мощней. «Браунинг» дома хранил, как память, – ответил Миша и подставил перед Колей пустой стакан.

Коля разлил водку по граненым стаканам:

– За Великую Октябрьскую революцию и ее героев! Ура!

– Ура! – приятели прозвенели стаканами и разом выпили, закусив хлебом с луком и солью.

После выпитых первых стаканов по молодым телам разошлось приятное тепло, вернулось праздничное настроение, и парням стало стыдно за свою почти начавшуюся склоку. Даже неприятный халдей, стоящий с полотенцем на перевес у стойки, и дремавший у входа грозный швейцар из «бывших» перестали вызывать отвращение, беседа приобрела миролюбивый характер.

В основном речь держал Коля, как самый начитанный и старший – ему шел двадцать первый год, он хорошо помнил революцию, видел штурм Зимнего, потерял в гражданскую войну родителей, беспризорничал, жил в притонах на Лиговке, затем стал поэтом и по протекции комсомола поступил в Университет, лично знал многих литераторов, несколько раз гулял с самим Есениным:

– Сережа трезвый и пьяный – два разных человека. Он трезвый настолько скромный и тихий человек, что, если б я лично не видел его хмельных бесчинств, ни за что бы в них не поверил. Он как ребенок был, нежный и ранимый – настоящий русский поэт. Эх, жаль Сережка не дожил до сегодняшнего дня, может утром бы вместе на одной трибуне выступали. Сейчас даже не верится, что в четырнадцатом году Николашка Кровавый вещал с того самого места, где сегодня я – нищий поэт, читал стихи, и встречала меня публика не менее восторженно, чем недавнего самодержца. Я-то помню, как царь с балкона на Дворцовой манифест о начале войны объявлял. Я тогда в Коломне жил, так мы с соседскими ребятами смотреть бегали, – говорил Коля, разливая новую партию водки.

– Ну уж прямо и нищий, по обеду не особо заметно – уже без вызова, а по-доброму подколол его Тимофей, глядя, как половой ставит на стол две шипящие чугунные сковороды с яичницей и жареной колбасой.

Миша опять захихикал, а за ним засмеялись и Коля и Тимофеем.

– Ладно, раз в год и побуржуйствовать не грех – праздник, как-никак, – подавляя смех, Коля поднял стакан, – За День Интернационала! Ура!

Друзья чокнулись и выпили.

– Кстати, Коль, я что-то не понял, про какие «свободные три дня подряд» Маяковский сегодня написал? Выходные ведь только сегодня и завтра. Или понедельник тоже объявили? У нас же третьего зачёт по зарубежной литературе, – спросил Миша. Данный вопрос засел нему в голову еще на площади во время исполнения стихов. Тимофей ответа на него также не знал, а расспрашивать окружающих Миша посчитал неприличным: тут такое событие – День Интернационала, а он, как недоросль, зачёт прогулять мечтает. И так не работает, в Университете за народные деньги учится – стыдно.

Коля ответа на этот вопрос сам не знал, да и особо о нем не задумывался, а про предстоящий зачёт вообще слышал впервые – его творческая натура мыслила иными измерениями, чем будни и выходные. В Университете он появлялся нечасто, ибо учиться особо не любил, а высшее образование вообще считал пережитком прошлого, несправедливо делящим людей на умных и глупых. Да и чему могут научить молодого поэта седобородые старорежимные старцы, сидящие на кафедре с прошлого века, пишущие с «ятями» и не признающие футуризма. Вот если бы читали лекции Маяковский или Олимпов, посещал бы занятия хоть каждый день, но гении русского авангарда к преподавательской деятельности не стремились, так что в Университет Коля ходил, в основном, в библиотеку за книгами, либо в комсомол за шабашками для городских газет. Но особенно любил начинающий поэт студенческую столовую, где за кружкой пива или сладкого чая он, на правах местной знаменитости, взобравшись на стул, не раз декламировал свои стихотворения под восторженные возгласы товарищей и нежные взгляды молоденьких студенток из-под трепещущих ресниц.

– Да не знаю я, скорее всего это аллегорический ход – мол, нам сегодня будет так хорошо, что еще два дня летать будем на одних эмоциях. Футуризм вообще нельзя буквально воспринимать, хотя вопрос, конечно, интересный, – Коля повернулся, обращаясь к Тимофею, – Тимошка, вам на заводе ничего про выходной в понедельник не говорили?

– Нет, – задумчиво проговорил Тимофей, – не слышал. Вроде, наоборот, Киров в понедельник должен к нам приехать, митинг будет. Мы еще вчера его ждали, потом начальство сказало, что перенесли на понедельник, мы все растяжки и флаги так и оставили, ждём.

– А хороший все-таки у нас теперь первый секретарь, – сказал Миша, имея ввиду недавнее назначение товарища Кирова первым секретарем Ленинградского губкома, – не то, что этот Евдокимов, какой-то он совсем не убедительный, я на Годовщину Революции его речь слушал – абсолютно не впечатляет. Вот Киров отличный оратор, располагает к себе. У нас в Университете выступал недавно, так всем понравился.

– Потому Евдокимова и сняли, что двух слов связать не может. Не пойдут за таким рабочие, просидел всего-то несколько месяцев, и то ничего не сделал, – сказал Тимофей, ковыряя на сковороде яичницу.

– Да нет, – в политический спор вступил Коля, – Евдокимов состоит в «новой оппозиции» вместе с Зиновьевым, а их Сталин в пух и прах разгромил на четырнадцатом съезде в декабре. Вот и сняли его, заменили на Кирова, который Сталину лучший друг еще с царских времен. Говорят, у Кобы только два друга – Киров и Орджоникидзе.

Тимофею такое объяснение понравилось:

– Вот это правильно! Ленинград, хоть уже и не столица, все равно важнейший город, и сажать сюда нужно людей проверенных. Как вот раньше, Ленин во главе города поставил Зиновьева, которого лично знал и доверял – они еще в семнадцатом году вместе с ним в шалаше от сатрапов Керенского прятались. А Евдокимов этот – пустое место, кто знает, что от него ожидать можно – до границы с белофиннами двадцать верст. Вдруг он с контрой сойдется?

– Ну-ну, – возразил Коля, – нельзя обвинять коммуниста только на основании своих подозрений, так любого оклеветать можно. Хотя про пустое место ты, пожалуй, прав: Евдокимов ставленник Зиновьева, а Григорий Евсеевич, хоть и герой революции, но тип неприятный, какой-то дёрганый, силы за ним не чувствуется, а смелости и подавно. Киров – да, по сравнению с ним орёл.

Осудив «пустое место» и его нервного патрона, а также похвалив их бравого преемника, ребята перешли от политики губернской к политике всероссийской: обсуждали дискуссию Троцкого и Сталина, объединение «Новой оппозиции» с «Рабочей оппозицией», подготовку к будущей войне с Антантой и прочие актуальные темы.

Когда бутылка была осушена, а закуска съедена, приятели решили пойти прогуляться. Выйдя на улицу, парни зашагали в сторону улицы Пестеля, чтобы с нее свернуть на Моховую, где в соседних парадных одного двора проживали Миша с Тимофеем. Коля жил в другой стороне на проспекте Нахимсона5, но решил пройтись с парнями по весеннему праздничному городу, а заодно зайти к Мише, взять почитать давно обещанный второй том «Былого и дум» Герцена.

У раскрытых ворот во двор старый дворник Фрол Серафимович Кутяев подметал мостовую от вездесущей подсолнечной шелухи, постоянно покрывавшей городские улицы со времен революции. Из подворотни доносились звуки балалайки, что было странно – во дворе балалайка была только у дворника.

– Здравствуй, дядя Фрол, кто это там на твоей балалайке тренькает? – спросил Тимофей, здороваясь за руку с дворником.