Ян Ирбес – Декорации к спектаклю. Начало. (страница 4)

– О, вот! Ещё Джон Китс, проживший двадцать пять лет, издавший три книги, потерявший в детстве родителей и с учётом своего стеснённого в финансах положения так и не смогший пожениться с любимой. Осмеянный нападками критиков и угасший от чахотки. Писавший удивительные вещи, не имея на то никакого образования. Или, например, Джон Кеннеди Тул покончивший с собой в тридцать один год на фоне отказа в публикации своего произведения в машине, задохнувшись выхлопными газами. Посмертно стараниями матери получивший Пулитцеровскую премию. О его биографии мало что известно, но, читая его первый роман, написанный в шестнадцать лет, я понимаю – жизнь его точно не была простой и наполненной радостью. – я сосредоточенно слушала, восхищённо смотря на него.

– Даже Лавкрафт не был особо знаменит и богат при жизни. Больше денег ему приносила работа по написанию различный научных статей. Оба его родителя рехнулись и провели последние дни в психиатрической больнице. Он же скончался в клинике, до последних дней ведя дневник и описывая угасание человека, поражённого раком. Я практически уверен, что именно сумасшествие родителей так повлияло на его творчество. Если с самого детства жить в окружении психов и считать это нормальным поведением… с другой стороны, находясь в такой обстановке, мне кажется, даже не нужно обладать талантом и воображением – достаточно просто записывать все маниакальные бредовые галлюцинации, примешивать к ним толику жизни и вуяля – шедевр у вас в руках.

Господи, он обладал практически энциклопедическими познаниями в своём вопросе! Если бы я не была так пьяна, я бы тут же в него влюбилась… ну, по крайней мере, на эту и последующую ночь точно!

– Или Сильвия Плат, покончившая с отношениями мужем и депрессией. Каждое её переживание, каждая проблема и каждая победа становилась своеобразным толчком в творчестве. Начиная от провала при поступлении в Гарвард и проблем с мужем и заканчивая рождением ребёнка и последующим выкидышем и проведённым в клинике почти годом. Она боролась за жизнь, не сдавалась. Но развод из-за измен мужа настиг и её. Мать была против посмертного выпуска романа, потому что в нём было многочисленное количество гротескно и карикатурно отражённых людей, окружавших Сильвию. Я думаю, что если вчитаться, то мы сможем найти много нелицеприятного, что на самом деле окружало жизнь и смерть Сильвии именно в этом романе. Пусть и искажённое стеклом колпака, но всё-таки имеющее право на жизнь и переосмысление. В конечном счёте она свела счёты с жизнью, засунув голову в газовую духовку, при этом не забывая думать о здоровье детей.

В такие моменты у меня остаётся открытым вопрос: если бы окружение поэта, писателя или художника было здоровым – стал бы он тем, кем стал в итоге? Формирует ли общество личность, и что первично?

– Интересный тезис! – сказала я – Но мне почему-то кажется, что невозможно стать великим писателем или художником, просто отучившись в какой-нибудь там школе или университете!

– Почему?

– Иначе нас бы окружали сплошные Рембрандты и Стивены Кинги, вместе с Бахами, Булгаковыми и Шопенами!

– Действительно, отличная мысль! Поддерживаю и полностью согласен с вашим заявлением! Не имея врождённого таланта, можно стать посредственным писателем или поэтом. Но, возможно, кто-то, не имея таланта, пойдёт на всё, чтобы его обрести. Для меня таким примером стала легенда Роберта Лероя Джонсона, продавший душу дьяволу на перекресте, чтобы научиться играть блюз и стать звездой, и оставивший после себя умопомрачительные песни, повлиявшие на дальнейшее развитие блюза. И умерший в двадцать семь лет на обочине дороги. Видимо, сделка в тот момент могла считаться закрытой.

– Анна Франк, фактически в детстве написавшая дневник, который стал книгой после её смерти в Освенциме в пятнадцать лет и изданный её отцом. – он продолжал говорить, а я практически в открытую любовалась им.

– Булгаков, диктующий на смертном одре под воздействием морфия последнюю версию Мастера и Маргариты своей жене и получивший благодаря этому роману славу спустя двадцать шесть лет после смерти. – Вы замечали, что человек расцветает, когда говорит о чём-то любимом, чем-то вдохновляющем?

– Или взять всё тот же пресловутый Шекспировский вопрос – существовал ли он вообще или стал своего рода мистификацией, псевдонимом для одного или сразу нескольких авторов? – Словно вам перестаёт быть важна его внешность, все, что вы видите это безумный и всепоглощающий блеск в глазах собеседника. Как будто всё вокруг перестаёт существовать.

– Ян Вермеер, Поль Гоген, Рембрандт, Амедео Модильяни. Аналогий в жизни масса, и о скольких таких примерах мы не знаем и никогда не узнаем? Быть может, именно ваш сосед сверху или, допустим, моя соседка из квартиры напротив, пишет графический роман о своей жизни, представляя себя непризнанной принцессой далёкой планеты или записки мемуары патологоанатома. И в какой-то момент времени каждый из них может принять решение запереть свои произведения в ящике стола, или сжечь, или просто выбросить. А быть может до самой их смерти они пролежат нетронутыми на полке, и вот произойдёт как у Кафки, но с одним неприятным моментом: душеприказчик окажется дурного вкуса и просто выбросит возможный шедевр на помойку? Или выяснится, что завещать некому и всё уйдёт с молотка, или просто будет вывезено на свалку? Сколько таких произведений искусства вокруг нас сейчас? Коллекции, фото или статуя из засушенных крыльев бабочек, быть может, картина, написанная человеческими волосами, или что-то подобное. И сколько из них будут безвозвратно утеряны по трагическим случайностям, о скольких из них мы не узнаем, потому что авторы, писатели и художники просто побоялись поделиться с миром своим воображением, своим мастерством? Сколько всего проходит мимо нас…

Он замолчал. В какой-то мере я уже даже привыкла к таким внезапным паузам.

– А вы? Вы сказали, что вы писатель. Вы поделились своим произведением с миром? – Спросила я спустя несколько минут, чтобы разбавить тишину и аккуратно привлечь его внимание.

– Нет. Я недавно завершил основную часть романа. Успел только закончить редактуру и внести правки. Конечная рукопись даже не ушла в печать! Помимо меня вы будете первым читателем. В нашей среде это называется бета-читатель. Если, конечно, не боитесь такой чести!

– Ни в коем случае! Это будет действительно высокое доверие с вашей стороны! Да…и, честно говоря, у меня, не было никогда такого опыта, а мне кажется, он будет полезен для меня. Да и для вас

Мы продолжили идти в тишине. Меня пошатывало от выпитого, и на улице становилось всё прохладнее.

– Холодновато, вам не кажется? Может быть, всё-таки возьмём такси? – Спросила я у него.

–Мы уже почти пришли. Вот за тем перекрёстком мой дом.

И правда, спустя несколько минут мы подошли ближе, двухэтажный домик из красного кирпича с претензией на старинный образец искусства. В чём-то даже было похож на древнее здание мануфактуры, изразцы их мозаики скрывались под каждым оконным проемом, сводчатые полукруглые и круглые окна, под крышей из металла, арка, закрытая воротами из кованого железа и ведущая во двор. Интересно, зачем эта арка, если все входы в подъезды были с парадной части фасада?

–В прошлые времена ворота вели на открытую парковку во дворе для автомобилей. Но там буквально два места. В старые времена не многие обладали такой привилегией, как собственный автомобиль. Насколько я знаю, здесь жили правительственные богатые особы, которые не захотели селиться в высотках и по каким-то причинам отказались от загородной недвижимости, но при этом сохранили в себе желание жить обособленно.

Да, дом стоял в окружении обычных панелек прошлого века. Старых и обшарпанных. Глядя на такие дворы в Москве, мне почему-то всегда казалось, что я попала в прошлое или в какой-то небольшой захолустный городок с населением тысяч в пятьдесят человек. Такой, где сохранились традиции выбивать ковёр во дворе летом, расположив его на специальных приспособлениях, а зимой ещё и опуская на чистый снег, который после всех этих манипуляций становился таким же серым, как и в любом мегаполисе. Такого же рода городок, где почти в каждом дворе остались детские площадки из металлических труб, перекрашенные разной краской столько раз, что она создала тридцать или сорок слоёв разноцветных, которые каждый год облезают и их покрывают новым пластом краски, не снимая предыдущий, не счищая сколы.

В таких дворах растут вековые тополя, каждое лето усеивающие траву на газонах пухом и превращающих в белый покрытый снегом внутренний двор в разгар лета. В таких двориках, широких и тихих носится детвора, приятно шуршать опавшей листвой по весне, там нет мест для парковок, и там до сих пор стоят трубы, вкопанные в землю с приваренной полосой металла параллельно. На них натянута верёвка и сушится бельё – летом невероятным образом набирая тепло солнца в тенистом дворе, а зимой хрустя от морозной свежести. И оно так страшно и пугающе хлопает на ветру под дождём ночами. Здесь асфальт если и сохранился, то испещрён морщинами и вулканами до самой земли. Вот посреди такого двора и прятался двухэтажный дом из красного кирпича. Странно, но здание выглядело…даже не знаю… как будто его построили не далее, как вчера! Хотя, чем ближе мы к нему подходили, тем отчётливее я понимала, что это просто иллюзия, возникавшая при недостаточном освещении.