Ян Бадевский – Шторм в сердце империи (страница 3)

Мой взгляд скользнул по трупам первой пары врагов.

И по оружию, валяющемуся на ковре.

Копьё и поварские секачи.

А что, если сменить оружие? Выбор определит моё выживание. Копьё или секачи? У каждого из этих инструментов есть своё преимущество. И свои недостатки.

Все эти мысли вихрем промчались в моей голове.

Решение созрело в долю секунды, холодное и точное, как лезвие.

И то, и другое.

Мыслительный вихрь сменился фокусировкой хищника. Секач в правую. Он уже лежал в раскрытой ладони павшего, тяжёлый, с тупым загибом лезвия. Моя рука обхватила роговую рукоять — и мир сузился до расчёта удара.

Яри в левую. Не классический хват под самое основание, а короткий, за середину древка. Как укороченную пику. Как шип. Длинное оружие в тесноте — обуза, если не переделать его в нечто иное.

Противники уже сходились, синхронно, как и предполагалось. Со стороны мастера бо — скользящий шаг, шест наперевес, остриё нацелено в мой центр тяжести. Со стороны тонфа — низкий, агрессивный срыв, почти прыжок, чтобы сократить дистанцию и связать меня в ближнем бою.

Я не стал ждать. Ринулся навстречу мастеру тонфа. Это был не отчаянный рывок, а тактический взрыв. Левой рукой я выбросил яри вперёд — не тычок, а скорее удар древком, короткий и жёсткий, как удар батта, цель — не убить, а остановить, отодвинуть, заставить сбросить скорость. Наконечник копья был направлен не в него, а в сторону, как шип, преграждающий путь.

Боец с тонфами, уже начавший мах для первого удара, был вынужден скрутиться, парируя древко одним из своих орудий. Кланк! Дерево встретилось с обтянутым кожей металлом. В этот миг его ритм сбился.

И тут в дело вступила правая рука. Секач.

Я не рубил сверху — в тесноте коридора, с копьём в другой руке, это было неудобно. Я нанёс короткий, восходящий удар сбоку, из-под своей же вытянутой левой руки. Цель — не голова или корпус, защищённые тонфами, а ведущая рука. Лезвие, больше похожее на тесак мясника, со свистом рассекло воздух и впилось в чужое предплечье, чуть ниже локтя.

Хруст кости, смешанный с приглушённым рыком. Тонфа выпала из ослабевших пальцев, глухо ударившись о ковровую дорожку. Лицо противника исказилось не столько от боли, сколько от шока — всё произошло слишком быстро. Он отшатнулся, инстинктивно прикрываясь оставшимся оружием.

Но я уже разворачивался. Не полностью — пол-оборота на пятках, прижимаясь спиной к стене, чтобы видеть обоих. Яри, всё ещё в левой, я рванул на себя, освобождая от блока.

И как раз вовремя.

Мастер бо, видя, как его напарник отхватил по руке, не терял времени попусту. Он использовал момент моего удара, чтобы сделать выпад. Острый конец шеста, как жало гадюки, метнулся мне не в спину, а в бок — туда, где теперь оказалась незакрытая секачом область.

Моё копьё было уже в пути. Я не пытался парировать удар в лоб — вместо этого я укоротил хват ещё больше, почти у самой гарды, и подставил древко яри под угол, приняв удар бо скользящим блоком. Шест, со свистом проехавшись по гладкому дереву, ушёл вхолостую, вонзившись в стену в сантиметре от моего ребра. Осыпалась штукатурка.

Дистанция между нами теперь была — полтора метра. Идеально для моего гибридного хвата.

Я действовал, пока старик вытягивал оружие из стены. Левая рука с яри снова выброшена вперёд, но теперь это был не удар, а тычок укороченным оружием. Наконечник целился не в тело, а в руки, сжимающие шест. Японец отпрыгнул, отбиваясь, но его пространство для манёвра в узком коридоре тоже было ограничено. Я наступал, прижимая его, заставляя смещаться к своему концу коридора, не давая перевести дух.

А сзади… Сзади был раненый, но не добитый. Я слышал его хриплое дыхание, чувствовал, как он собирается с силой для нового броска с оставшейся тонфой. Я не мог с ним сейчас драться. Но мог создать помеху.

Правой ногой я резко подцепил второй валяющийся на полу секач и с силой толкнул его вдоль коридора в сторону бойца с тонфой. Секач полетел, со свистом разрезая воздух. Выигрыш в секунды. Но в такой схватке секунды — это вечность.

Разворачиваюсь, чтобы продолжить бой с лысым стариком.

Судя по звукам, тонфа отбила оружие в полёте.

Топор врезался в стену.

Теперь мой фокус снова на мастере бо. Его улыбка исчезла. В глазах — холодная ярость и переоценка обстановки. План «сжатия» рухнул в первые же три секунды. Перед японцем стояла не загнанная в капкан дичь, а воин, превративший смертельную ловушку в поле боя по своим правилам: клинок и шип, ярость и расчёт.

Японец принял новую стойку, готовясь к дуэли в узком пространстве, где его длинное оружие всё ещё было опасно, но уже не всесильно. А у меня в левой руке было копьё, готовое парировать его тычки, а в правой — тяжёлый секач, жаждущий встречи с древком или костью.

Бой только начинался. Но инициатива уже была в моих руках. Вернее, в руке с секачом.

Сзади медленно приближался второй противник.

Ослабевший, истекающий кровью, но не выведенный из игры.

Инициатива — это не подарок. Это кредит, который нужно погасить кровью, пока не набежали проценты в виде смертельной раны в спину. Дыхание сзади становилось громче. Хриплое, сдавленное, но полное решимости. Мастер тонфа готовился броситься в последний отчаянный рывок. Одной рукой или нет, но удар утяжелённой дубиной по затылку — это конец.

Старик с бо всё понимал. Его новая стойка была обманчиво пассивна. Он не атаковал, лишь слегка покачивал кончиком шеста, как коброй, готовой к броску. Тянул время. Заставлял меня держать на себе фокус, пока его товарищ заходил с тыла. Классика. Эффективно.

Значит, нужно ломать классику.

Я сделал шаг вперёд, в его сторону. Левой рукой с яри — короткий, пробный тычок во вражеское колено. Старик отбил выпад легко, почти небрежно, концом своего шеста. Его взгляд скользнул мне за спину, на долю секунды — сигнал.

Это был момент.

Вместо того чтобы отдёрнуть копьё, я отпустил его левой рукой. Древко, ещё не падая, стало на миг неуправляемым грузом между нами. Старик инстинктивно отпрянул, ожидая какого-то трюка.

А я, используя эту микропомеху, совершил то, на что враг не рассчитывал. Резкий, полный разворот на 180 градусов. Не полуоборот к стене, а полный, подставляя спину мастеру бо. Безумие? Да. Но безумие с расчётом.

Передо мной, в трёх шагах, замер боец с тонфой. Лицо оппонента было белым от боли и потери крови, но зубы решительно сжаты. Он видел мой разворот, видел открытую спину. Поддавшись инстинкту и, вероятно, приказу, уже заносил оставшуюся тонфу для сокрушительного удара сверху. Повреждённая рука японца беспомощно висела вдоль тела.

Он не ожидал, что я брошусь навстречу.

Я не стал парировать. Я нырнул под замах. Низко, почти касаясь пола коленом, проскользнул в его слепую зону — с правой стороны, где висела раздробленная рука. Моя левая рука, теперь свободная от копья, рванулась вверх и вцепилась в его здоровое запястье — то, что сжимало тонфу. Не чтобы остановить удар — чтобы направить. Я рванул вражескую руку на себя и вниз, помогая инерции чужого замаха, уводя оружие мимо.

В тот же миг правый секач начал свою работу.

Не было места для широкого замаха. Только короткое, взрывное движение от бедра. Острое, тяжёлое лезвие вошло противнику в бок, ниже рёбер, под диафрагму. Не укол — удар с подрывом, с разворотом корпуса, вкладывая в него всю массу и отчаяние. Лезвие прошло сквозь мышцы, наткнулось на что-то твёрдое и проломило это.

Японец выдохнул — тихий, удивлённый хрип. Его тело обмякло на моей руке.

Но времени на отдых не было. Спиной я чувствовал, как воздух вспарывается. Старик не мог удержаться от удара по открытой спине. Он был профессионалом — шёл не в туловище, а по дуге, в основание черепа. Смертельно.

Я не пытался отпрыгнуть. Вместо этого я резко присел, почти падая на колени.

Удар бо пришёлся сверху. Со всей силой. Но он угодил не в мой затылок, а в спину и плечо уже мёртвого или умирающего бойца. Раздался глухой, костный хруст.

Отталкиваю мёртвого противника.

Перекатившись, я поднял с ковра яри. Пальцы ощутили знакомую шершавость древка. Теперь у меня снова было два оружия. Но обстановка изменилась кардинально.

На одного противника стало меньше.

Я сделал кувырок вдоль коридора, подкатываясь под ноги лысого старика. Секач в правой руке описал короткую, роковую дугу, рубанув не по ногам, а по ближайшей точке опоры — по стопе, плотно прижатой к полу в боевой стойке.

Японец отпрыгнул с кошачьей скоростью, но лезвие всё же зацепило голень, рассекая ткань и кожу. Он вскрикнул — впервые за весь бой.

Теперь мы оба были на равных. Он терял скорость. Я получил передышку и вышел из кольца.

Поднявшись на одно колено, я принял низкую стойку. В левой руке — яри, снова укороченное, как грозная пика. В правой — тяжёлый, окровавленный секач. Передо мной — старик с бо, его улыбка сменилась маской холодной, сосредоточенной ненависти. Численный перевес исчез. Осталась дуэль в каменном гробу коридора.

Но теперь дуэль была на моих условиях. Я дышал тяжело, чувствуя, как по спине, где прошёл удар шеста через тело, растекается тупая боль. Но это была боль живого. Боль победителя, который только что вырвал у смерти её статистическое преимущество.

Я медленно поднялся во весь рост, не сводя с него глаз.