Ямиля Нарт – Золушка. Революция (страница 10)

— Моя клятва была дана не поместью и не Империи. Она была дана вам. Как наследнице Мёрфи, а затем — как той, кто поднял Лунную Дачу из руин, дал работу и надежду тем, кто в ней отчаялся. Вы — мой долг. И мой смысл. Без этого я просто старый солдат на покое. А я не хочу на покой. Я хочу служить. Там, где мой труд и моя преданность что-то значат.

Он выпрямился на стуле, и в его позе читалась вся его военная выправка.

— Если вы возвращаетесь, мое место рядом с вами. Чтобы управлять вашими самоходками, охранять вашу спину и напоминать вам вовремя поесть. Здесь или там — не имеет значения. Идти назад не страшно. Страшно — остаться здесь, зная, что вы там одни, а я тут пью чай и смотрю «документалки».

В его последних словах прозвучала редкая для него, легкая самоирония. И в этот момент я поняла, что он абсолютно прав. И я была бесконечно благодарна ему за эту верность, которая сейчас, в разгар моих собственных сомнений, стала для меня якорем.

— Хорошо, — выдохнула я, чувствуя, как с души спадает огромный камень. — Тогда готовься. Через неделю мы едем домой.

Виктор кивнул, и на его суровом лице промелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Что касается реабилитации, — добавил он деловито, — я чувствую себя отлично. Эта ваша мазь... или что бы там ни было... сотворила чудо. Так что беспокоиться не о чем.

После этого разговора последние дни в Москве превратились в стремительную, почти лихорадочную подготовку. Аня взяла на себя организационную часть с истинно генеральским рвением.

Первым делом мы «закрыли гештальт» с нашим мини-бизнесом. Аня созвонилась с Клавдией Петровной и, выбрав самый дипломатичный тон, объяснила, что «из-за семейных обстоятельств и переезда в другой город» мы вынуждены прекратить производство мази. Бабушка, конечно, расстроилась, но, получив в качестве прощального подарка и компенсации пару последних баночек, смирилась.

Затем начались закупки. Мы с Аней составили список того, что могло пригодиться в мире, технологический уровень которого колебался где-то между поздним средневековьем и паровой эпохой с магическим уклоном. Я исходила из принципа «взять то, что сложно воспроизвести на месте или что даст нам реальное преимущество».

Мы отправились в книжный магазин. Я скупала всё, что могло пригодиться: подробные справочники по медицине (особенно по хирургии и фармакологии), книги по химической технологии, парфюмерии и косметологии, пособия по механике и простейшему машиностроению. Отдельной стопкой легли учебники по физике и химии — не самые сложные, но дающие системное представление. Я даже взяла несколько художественных книг — культовую классику, которую когда-то любила. Не то чтобы я собиралась открывать литературный салон, но эти книги были частью меня, частичкой моего старого мира, который я навсегда оставляла здесь.

Мы обошли несколько крупных аптек и закупили всё, что могло пригодиться: антибиотики широкого спектра действия в больших упаковках, сильные обезболивающие, противовоспалительные, жаропонижающие. Отдельно — современные средства для лечения кожных заболеваний, более эффективные, чем то, что я могла создать из местных компонентов. Виктор, с его знанием моих потребностей, помогал отбирать самое необходимое, советуя, что из этого может пригодиться в условиях ограниченных ресурсов.

Особое место в моих сборах заняло оборудование. Я забрала из квартиры Ани старый, но прекрасно работающий микроскоп, что когда-то стоял у меня в кабинете на работе. Я аккуратно упаковала его в специальный футляр вместе с набором стекол. Я нашла в интернете и распечатала схемы простейших, но эффективных устройств: дистилляторов, фильтров, прессов, даже примитивного парового двигателя. Всё это было аккуратно упаковано в водонепроницаемые пакеты. Я также закупила наборы качественных реактивов, которых не было в мире магии: чистые кислоты, щёлочи, соли редких металлов, пипетки, мензурки, точные электронные весы (на батарейках, с запасом элементов питания). Важным приобретением также стал большой сейф.

Я скупала основы для косметики, концентраты, эфирные масла высшего качества, которых не было в мире Элис: иланг-иланг, нероли, пачули, ветивер. Покупала современные стабилизаторы, эмульгаторы, консерванты — всё то, что позволило бы мне создавать средства с невиданной там стабильностью и сроком хранения.

Вечерами, когда закупки были сделаны и мы упаковывали всё в прочные, герметичные контейнеры и рюкзаки, наступало время тихих, трудных разговоров. Аня расспрашивала меня о мире, в который я уезжала, пыталась представить его. Я рассказывала ей о Лунной Даче, о Кевине и Инне, о мистере Уайте и мышах-швеях. Она слушала, и иногда её глаза наполнялись такой тоской, что я готова была всё отменить.

— Знаешь, самое дурацкое, — сказала она как-то вечером, когда мы сидели на кухне и пили чай в последний раз. — Что я завидую тебе. Не войне и опасностям, нет. А тому, что у тебя там есть настоящее дело. Ты что-то меняешь. Ты видишь результат своих трудов. А я... я сижу в офисе, пилю код, чтобы какие-то безликие корпорации зарабатывали больше денег. Иногда кажется, что жизнь проходит мимо.

— Ты могла бы изменить это и здесь, — мягко сказала я. — У тебя есть ум, характер, связи. Можешь создать своё дело.

— Может быть, — вздохнула она. — После того, как ты уедешь... может, и займусь чем-нибудь этаким. Открою антикафе для гиков. Или начну писать тот роман, что всё откладывала, — она улыбнулась. — Чтобы было что рассказать, когда ты свяжешься со мной.

Виктор в эти дни был моей правой рукой. Он проверял каждую упаковку на прочность, продумывал, как лучше распределить вес между рюкзаками, составлял списки и сверял их с покупками. Он мало говорил, но его уверенность была тем якорем, который не давал мне погрузиться в панику.

Но самой важной, самой эмоционально сложной частью подготовки стали прощания. И не только внешние, но и внутренние.

Я провела несколько долгих вечеров за письменным столом. Передо мной лежала стопка плотной бумаги и мое старое, любимое перо. Я писала завещание.

Я знала, что официально Алина Воронцова мертва. Но в этом мире оставались люди, для которых она что-то значила. Бывшие однокурсницы, с которыми мы уже редко общались, но которые пришли на мои похороны. Коллеги с работы, старые заказчики, для которых я делала небольшие парфюмерные композиции «на заказ». Этим людям было странно и больно от моей внезапной смерти. И мне хотелось поставить точку. Попрощаться. Выговориться.

Я написала несколько писем. От имени Алины. Я представляла, что это послание было написано ею еще при жизни, но затерялось, а теперь нашлось. В них не было ничего сказочного или фантастического. Только простые слова благодарности за дружбу, за совместную работу, за теплые воспоминания. Я писала о том, как ценила их поддержку, как вспоминала наши разговоры и смех. Я желала им всего самого светлого.

Это был акт освобождения. С каждым написанным словом я чувствовала, как слабеет та невидимая нить, что все еще связывала меня с жизнью Алины Воронцовой. Я отпускала ее. Отпускала этих людей. Позволяла им жить дальше, не оглядываясь на тень вчерашнего дня.

Я аккуратно сложила письма, перевязала лентой и положила в ящик стола в своей комнате. Аня отправит их позже.

Прощание с самой Аней было самым тяжелым. Мы не говорили об этом вслух, но оба понимали, что эта разлука может быть окончательной. Последние дни мы старались проводить вместе. Готовили ужины, смотрели старые фильмы, просто сидели в тишине, наслаждаясь присутствием друг друга. Разговоры были о пустяках, о воспоминаниях, о планах на будущее, которые, как мы обе знали, могут никогда не сбыться.

— Ты должна пообещать мне одну вещь, — сказала Аня в предпоследний вечер. Мы сидели на кухне, доедали мороженое прямо из ведерка. — Если там будет совсем паршиво, если поймешь, что все летит к чертям... найди способ дать знать. Через ту фею, через ритуал, через что угодно. Я найду способ тебе помочь. Пусть даже это будет просто письмо с криком души. Обещай.

— Обещаю, — тихо сказала я, и это было единственное обещание, которое я могла дать без тени сомнения.

Виктор в эти дни был занят своей собственной подготовкой. Он тщательно изучал купленные нами вещи, раскладывал их по сумкам в идеальном порядке, проверял работоспособность фонариков и ножей. Он также провел несколько долгих бесед с Аней, расспрашивая ее о самых базовых вещах этого мира — о политическом устройстве, об экономике, об истории XX века. Он впитывал информацию, как губка, будто хотел увезти с собой не только вещи, но и понимание места, которое он покидал.

— Удивительно, — сказал он мне как-то раз. — Весь этот прогресс, все эти войны и открытия... и при этом столько жестокости и глупости. Почти как у нас. Только масштаб другой.

В последний день мы устроили маленький, тихий ужин. Аня приготовила все мои любимые блюда. Мы сидели за столом, старались шутить, смеяться, но под этой легкостью висела тяжелая, невысказанная грусть. После ужина Аня вручила Виктору небольшой сверток.

— Это вам, — сказала она. — На память. И на всякий случай.

Виктор развернул его. Внутри лежал качественный, складной армейский нож с множеством функций.