Ямиля Нарт – Хозяйка класса Люкс (страница 4)

В ответ по стенам пробежала легкая, почти ласковая вибрация. На панели у входа замигал мягкий зеленый свет. Дом соглашался.

Перед тем как прийти домой, я набрала номер своей подруги Юли, единственной, кто не стал читать мне нравоучения после развода.

— Юль, привет. Слушай, тут мне предложили одну дикую авантюру, — начала я, стараясь говорить максимально непринужденно. — Работа управляющей в одном... очень специфическом месте. Отель, скажем так. Очень далеко и очень уединенно. С фантастическими возможностями для путешествий, но... без возможности просто взять и уволиться. Как думаешь, это полное безумие — соглашаться?

— Оль, а что у тебя есть здесь? — спросила Юля без колебаний. — Бывший муж-козел, который оставил тебя без копейки? Работа, которую у тебя отжал сопливый племянник босса? Или съемная квартира, из которой тебя в любой момент могут попросить? Прости за прямоту.

— У меня есть... неопределенность, — с горькой усмешкой ответила я.

—Если там тебе будут платить, если там есть хоть какая-то перспектива... Да кто мы вообще такие, чтобы отказываться от приключений? Мы же с тобой в тридцать лет уже думаем об ипотеках и пенсиях, как старухи. Может, это знак? Шанс начать все с чистого листа.

Ее слова попали точно в цель.

Я вернулась в родительскую квартиру, собрала вещи — на этот раз основательно. Я сложила в чемодан не только необходимое, но и любимое: толстый том Булгакова с закладками, мягкий кашемировый плед, подаренный мамой, коллекцию ароматических свечей, которые я копила годами и так и не решалась зажигать, чтобы «не расходовать понапрасну». Игорь считал это глупой тратой денег.

Родители смотрели на мои сборы с тихой тревогой.

— Я уезжаю, — сказала я, обнимая их. — В отпуск. Не волнуйтесь. У меня... появились новые возможности.

Я уже представляла себе серый берег Каспийского моря — ближайшее и самое бюджетное решение. Но потом я вспомнила новые возможности. Зачем довольствоваться малым, если у тебя в кармане лежит ключ от всего мира? Если твой бывший муж считает, что ты не заслуживаешь ничего, кроме жалкой «компенсации», почему бы не позволить себе то, о чем всегда мечтала?

Я вернулась в Постоялый двор, подошла к панели и, крепко сжав в руке деревянный ключ, мысленно нарисовала картинку: бирюзовые волны, разбивающиеся о черный вулканический песок, залитые солнцем зеленые склоны, усыпанные цветами. «Гавайи», — прошептала я, чувствуя, как сердце заходится от смеси страха и восторга.

Дверь открылась, и меня ударило в лицо волной влажного, соленого, невероятно теплого воздуха. Я сделала шаг — и утонула в раю. Воздух дрожал от зноя, пах настоящей природой и океаном. Я стояла босиком на теплом песке, и слезы текли по моим щекам — но на этот раз это были слезы свободы.

Следующие несколько дней были похожи на исцеляющий сон. Утром я готовила на огромной кухне Двора завтрак и обед на два персоны — для себя и для Грум-Гра. Он поглощал мои кулинарные эксперименты — от сытных рагу до попыток испечь блинчики на загадочной плите, которая сама регулировала жар, — с таким благоговением, что готовить для него было одно удовольствие. Потом я брала пляжную сумку и, пропуская через дверь нужные координаты, отправлялась на пляжи Кауаи или Мауи. Я целыми днями валялась на песке, зарыв пальцы ног в горячий песок, купалась в теплом океане, чувствуя, как соленая вода смывает с кожи всю прошлую грязь и обиды, ела уличную еду из ларьков — свежие поке и сладкие пончики маласада. Я потратила остатки своих земных сбережений на пару безделушек-сувениров — деревянную фигурку божка и браслет из ракушек — и одну потрясающую морскую экскурсию, где видела дельфинов. Ночевала я всегда в Постоялом дворе, в скромной, но уютной комнатке управляющей, которую я сама же и привела в порядок, повесив на стену свой плед и зажигая на ночь одну из своих драгоценных свечей.

Однажды, найдя совершенно безлюдную, спрятанную от глаз бухту с водопадом, падающим прямо в океан, я сжалилась над Грум-Гром. Ему было так несправедливо сидеть одному в каменных стенах, пока я наслаждаюсь солнцем.

— Пойдем, — сказала я ему. — Покажу тебе кое-то красивое.

Он с опаской ступил на песок, зажмурился от яркого света, но когда теплая вода дотянулась до его пальцев, он издал звук, похожий на рычание полного счастья. Он мог часами сидеть на мелководье, позволяя волнам окатывать его могучее тело, с наслаждением закрыв глаза, и я с улыбкой наблюдала за ним, понимая, что его разум, несмотря на внешность, был очень восприимчив и любознателен.

Как-то раз вечером, за чаем, я спросила его, может ли он писать. Он печально покачал головой и развел руками, всем видом показывая, что его народ никогда не нуждался в письменности. Тогда я принесла свой старый планшет, закачала в него простые обучающие приложения и игры для детей и показала, как ими пользоваться. Его концентрация была поразительной. Он впитывал знания, как губка, тыкая в экран огромным, но удивительно аккуратным пальцем, и по его лицу было видно, как напряженно работает его мысль.

Не удержавшись, я выложила в соцсети несколько фото и видео: бирюзовый океан, пальмы, мои загорелые ноги на песке, закат над водопадом. Просто чтобы выпустить наружу это счастье, похвастаться миру, что я не сломалась. Что я, Ольга Соколова, могу позволить себе роскошь и покой, которых была лишена все эти годы.

Отклик пришел мгновенно. Первым был гневный сообщение от Игоря, пришедший глубокой ночью: «Откуда деньги на Гавайи?! Ты что, скрывала от меня свои доходы?! Я тебя к ответу привлеку! Все нажитое в браке — общее! Я знал, что ты нечиста на руку!»

Я посмотрела на это сообщение, лежа в своей постели в Постоялом дворе, и почувствовала не ярость, а грусть. Он все тот же. Он не мог вынести мысли, что у меня может быть что-то хорошее без его участия и контроля. Я написала в ответ, не поднимаясь с постели: «Прекрасно. Тогда давай делить пополам и квартиру, в которую я вложила все свои сбережения на ремонт. С радостью предоставлю все чеки и показания свидетелей. Жду иск в суд. Кстати, как там Ирочка? Передавай привет».

Больше он не писал.

Но эйфория отпуска постепенно улетучилась. Лежать на пляже было блаженно, но моя душа, мой профессионализм требовали дела. Я начала анализировать свое положение, сидя на вечернем берегу океана с чашкой кофе.

Минусы были тяжелыми и осязаемыми. Остаться здесь означало поставить крест на всей прежней жизни. Не просто сменить работу, а исчезнуть. Я представляла, как через год, пять, десять лет мои бывшие коллеги будут делать карьеру, а моё имя станет просто строчкой в архиве. Никакой пенсии. Никаких отчислений в соцстрах. В тридцать один год я добровольно соглашалась на социальную смерть. А что, если я заболею? Где здесь найти хирурга или стоматолога? Дом, возможно, и живой, но он вряд ли сможет поставить пломбу.

И главное — чувство ловушки. Вечное заточение. Да, с возможностью выходить в любой мир, но всегда с билетом обратно. Как у преступника под домашним арестом с роскошным пропуском на прогулки. А если Дом однажды решит, что я ему не угодна? Или если механизм, гудящий в подвале, однажды просто остановится?

Но плюсы... плюсы были ослепительными. На Земле мне светило лишь унизительное падение. Начинать с нуля в мои тридцать один, с моим-то опытом? Знать, что каждый наниматель будет смотреть на моё резюме с подозрением: «Почему ушла с руководящей должности?» Снова выслушивать унизительные предложения от двадцатипятилетних Степанов, снова бороться за место под солнцем, которое уже не грело. Здесь же я сразу становилась Хозяйкой. Не просто управляющей, а полновластной владелицей уникального, единственного в своем роде заведения. Пусть сейчас в нем один постоялец, но какой потенциал!

И этот транспорт... Бесплатный, мгновенный доступ в любую точку мира. В любое время. Мечта любого путешественника. Я могла бы завтра позавтракать в Париже, пообедать в Киото, а на ужин вернуться сюда. Я могла бы изучать миры, о которых даже не подозревала. Это была не ловушка. Это была величайшая свобода передвижения, какая только могла быть.

Пока я взвешивала все это, в кабинете раздалось настойчивое, тревожное гудение. Я вошла и увидела, что Книга учета постояльцев светится мягким золотистым светом. Открыв ее, я увидела, что срок, оплаченный Грум-Гром — а оплата, судя по записи, была внесена какими-то странными самоцветами — истекает через несколько часов.

Я нашла его в холле. Он сидел на своем сундуке и смотрел на планшет, на экране которого прыгали веселые буквы. Он уже мог сложить из них свое имя и несколько простых слов.

— Грум-Гр, — начала я мягко, садясь рядом на сундук. — Твоя оплата заканчивается. Тебе нужно будет… уходить.

Он поднял на меня свои грустные глазки, а потом снова опустил голову. Он взял планшет и с огромным трудом, тыкая одним пальцем, начал выводить буквы. Это заняло несколько минут. Наконец, он протянул мне планшет, и в его глазах стоял такой ужас одиночества, что у меня сжалось сердце.

На экране было написано коряво, но понятно: «ДОМА НЕТ».

Я прочла это, и комок подкатил к горлу. Он был не просто постояльцем. Он был таким же беженцем, как и я.

Я посмотрела на его могучую, одинокую фигуру, на его простодушное, печальное лицо, и все мои сомнения разом исчезли. Зачем искать дело своей жизни, если оно само тебя нашло? Зачем бояться заточения, если можешь построить здесь свой собственный мир, свой островок спасения для таких же потерянных, как мы сами?