Яков Пикин – Записки телерепортёра. Книга вторая. Вверх и вниз (страница 5)

В конце концов, мы решили сесть за стол. Пока я наливал нам двоим суп, шекспировед всё также не умолкал ни на минуту. Кастрюля получилась огромная и мне вдруг пришла в голову идея, которую я сразу озвучил:

– Слушай, а что если нам пригласить двух сибирских журналисток из соседнего номера? – Предложил я. – Ну, помнишь тех симпатичных, с которыми мы познакомились в Шенноне?

Ей богу, я не имел в виду ничего плохого, поэтому очень удивился, когда от этих слов у Тараса вдруг задрожал подбородок, а его глаза наполнились слезами. Бросив на стол ложку, он, с непередаваемым выражением оскорблённого самолюбия на лице, вскочил и опрометью бросился из кухни. Я удивлённо посмотрел на его тарелку, из которой он ничего не успел съесть.

– Слушай, ты чего? – Вышел я за ним следом.

– Ничего, – буркнул он, скрещивая руки на груди, вставая перед окном и обливая затуманенным от горя взглядом ненавистью улицу.

Видимо, он думал, что я брошусь успокаивать его, но я, уже поняв, что надо принимать меры, просто взял и позвонил одной из девушек по телефону, номер которого заранее взял на рисепшне.

Когда Тарасу окончательно стало понятно, что не будет пира в духе короля Эдуарда, а будет унылая вечеринка в классическом пуританском стиле, он неспешно оделся и ушел, едва не сбив с ног в дверях удивлённых такой хамской их встречей, двух премилых журналисток из Сибири.

Удивившись такому странному приёму, девушки, обратив на меня до боли родные советские глаза, спросили одним взглядом: "что это было? Нам не рады?».

– Не обращайте внимания, – пробормотал я, приглашая их в номер – долгий перелёт и всё такое.

– А, ясно, – понимающе закивали девушки, хотя по их лицам было ясно, что им ничего не ясно.

Девушки, надо сказать, оказались просто замечательными. Одна была крашеной блондинкой с красивой фигурой и голубыми глазами, звали её Дина, а другая – полненькая брюнетка с добрым лицом и по-детски пухлыми губками по имени Рита. Обе были именно такими, какие мне нравится! Глядя на них, я понял верность еврейской поговорки, если ты отказываешься в хорошем доме от не понравившегося угощения, тебе тут же предложат другое. Мы чудесно провели время. Перед тем, как уйти, девушки по очереди нежно меня поцеловали. Исполненный величайшей благодарности к судьбе, я принял душ, почистил зубы и лёг спать.

Ночью меня разбудил страшный грохот. Ничего не понимая, я проснулся, заспано моргая глазами. Было впечатление, что в мой номер ломится конница. Входная дверь ходила ходуном. Подскочив с кровати, я открыл её. На пороге стоял Тарас, пьяно улыбаясь. В руках у него была почти допитая бутылка виски.

– Что, проводил своих дешёвок? – Заплетающимся языком спросил он, в шутовском полупоклоне заглядывая в номер. Я промолчал. В конце концов, его можно понять: такое разочарование! Я думал, он скажет и успокоится, но его несло всё дальше и дальше:

– Предал нашу чистую мужскую дружбу, переспав с подружками? – Взвизгнул он, повышая голос.

– Слушай, ты, Лжефальстаф из Останкино, давай тише, все спят уже, – выглядывая в коридор и с опаской глядя налево и направо, попытался утихомирить я его. Не хватало ещё, чтоб нас увидели!

– Измазал своими грязными выделениями чистую постель? – Не унимался Тарас.

Я уже хотел спросить: «да тебе то какое дело! Мне ведь спать»! Но его несло:

– Осквернил наш мужской коллектив предательством со шлюшками? Интеллигентному человеку можно зайти и поспать?

– Заходи, печальный странник, в нашу мирную обитель, – решил я немного подыграть ему, открывая дверь шире, делая театральный поклон и гостеприимно приглашая его войти. – Ложись и отдыхай, раз тебе нужно.

Показав, таким образом, соседу свои мирные намерения, я прыгнул на свою кровать, растянулся и закрыл глаза, сделав вид, что сплю.

Но шекспировед, кажется, не собирался спать. Он встал возле моей кровати, подбоченившись одной рукой, а в другой держа бутылку, как это делают несчастные домохозяйки во всем мире, когда им изменяют, затем отпил из бутылки виски и сказал: -Может, объяснишь, почему мною побрезговали? Я что тебе не нравлюсь?

– Не нравишься, – честно признался я, зарываясь лицом глубже в подушку, чтобы не расхохотаться во всё горло и накрываясь сверху одеялом.

– Да ты на себя посмотри! – Обрадовался он.– Я то думал…А ну, вставай! – Тарас вдруг сдернул с меня одеяло. – Отвечай, как мужчина!

Я немного полежал, затем, поняв, что он серьёзно, встал, надавал ему, как настоящий мужчина оплеух и выставил за дверь.

Через минуту из коридора послышался грохот, а затем громкие возгласы. Это Тарас бегал по этажу, колотя ногами во все двери, которые ему попадались на глаза.

– Вставайте! – Кричал он. – Меня избили! Есть в этой долбанной Америке закон или нет?! Или отправьте меня, к такой-то матери, домой!

Я решил помочь Тарасу с его отправкой на родину. Вытащив из-под кровати его чемодан, я открыл дверь, чтобы с размаху передать его соседу. Но то ли из –за того, что замах оказался чересчур сильный, то ли из –за тяжести чемодана, ручка его внезапно оторвалась, оставшись у меня в руке и неуправляемый багаж полетел прямо в голову шекспироведа. От удара он рухнул на пол, и даже, кажется, слегка протрезвел, а потом, заломив руки, как датская Гертруда, вдруг заплакал:

– Ненавижу, ненавижу вас всех! – Трясясь всем своим жалким телом, хныкал он. В этом явно шекспировском месте должны были видимо последовать аплодисменты. Но никто ему не зааплодировал. Народ, который Тарас так безжалостно разбудил, безмолвствовал, стоя заспанно в дверях и с тоской наблюдал за ползающей по полу Гертрудой.

Мне его стало вдруг жалко. Он меня полюбил, а я…. Короче, я подошёл к нему и сказал: «Не ори, Тарас. Всех перебудил! Давай, ползи назад в номер и ложись спать». Но он распустил нюни уже нешуточно, а может, ему и впрямь пригрезилось, что он несчастный Король Лир, которого жестокие дочери выставили за порог родного дома. Пробормотав: «Как больно бьётся сердце! Тише, тише…», он пополз на карачках к черной лестнице, где, как образцовый крупно породный щенок, лёг, свернувшись калачиком, на коврике. Я не стал его тревожить, а показав всем жестами, что человеку плохо и пусть он спит, где спит. Затем отправил всех по номерам, и пошёл спать сам.

Беда случилась на следующее утро. Придя на работу в гостиницу горничная, найдя Тараса на коврике, подняла тревогу и вызвала всех ответственных за наше пребывание в Штатах лиц.

Надо ли говорить, что означает в Америке обвинение в дискриминации по сексуальному признаку? На завтраке все переводчицы от меня шарахались, а после обеда ко мне в номер пожаловала делегация в составе пяти человек и стала проводить форменный допрос.

Первый вопрос, который мне задали: «было проникновение или нет?». Спрашивали по-английски. Я так обалдел от всей этой внушительной процессии, что долго не мог вспомнить, что это за слово такое «penetration». Потом, когда вспомнил, меня чуть не прорвало: боже мой, так вот чего они хотят от него узнать! Занимался ли я с ним сексом! Поняв это, я едва ли не заорал – no! no! no penetration at all! Я надавал ему по физиономии за одно лишь намерение такой penetration сделать! Американец, который назвался Майклом, выслушав это, сделал серьезное лицо, с каким обычно выступают в Сенате, затем встал, поправил галстук и заявил:

– К нашему огромному сожалению, вы оскорбили человека, который принадлежит к сексуальному меньшинству. Здесь в Америке закон не на вашей стороне. Вы действовали грубо. Вы ударили представителя секс –меньшинства его же чемоданом, нанеся ему побои. Это недопустимо! Нам придется вас депортировать. Ваше поведение несовместимо с той задачей, которую мы возложили на себя, как проправительственный фонд. Скорее всего, вам никогда не разрешат больше приезжать в Соединенные Штаты Америки. Очень жаль!

После этого заявления, американцы встали и в полном составе покинули мой номер. Вместе с ними убежала испуганная переводчица, которая долго искала мои апартаменты и пришла, когда наш разговор был почти уже закончен. Едва все ушли, я, упав без сил на кровать, подумал: вот и съездил в Америку. Тут я вспомнил про Лолиту в аэропорту, которая, пройдя мимо меня, сделала вид, что меня не узнает. Теперь я понял, что это точно было плохим знаком. Как началось, так и закончилось, подумал я. Ничего еще не видел, а уже придется лететь обратно домой. И все из – за безумного шекспироведа, любителя запретных страстей.

Некоторое время я ходил из угла в угол своего номера, безумно жалея себя. Потом мне вдруг пришла в голову идея позвонить в российское консульство, и попросить совета. В конце концов, что я теряю? Случай был не из лёгких, и я не знал, как поступить. Мне нужно узнать, что делают в таких ситуациях.

Я позвонил в российское Генконсульство в Нью-Йорке и попросил, чтобы меня связали с консулом. Консула на месте не было, трубку взял кто –то другой, может, его помощник, а, может, вообще кто –то ещё, кто их всех знает. Он внимательно выслушал меня, да потом как засмеется! Слушай, говорит он, не принимай ты всерьёз этих шутов гороховых!

– Как это, – говорю, – возможно? А он мне:

– Да так! Никуда они тебя не депортируют! Эти американцы, они обожают всякие расследования, им везде преступления мерещатся! А уж в белье чужом покопаться – это вообще одно удовольствие. Так что сиди спокойно и не рыпайся. Участвуй в их расследовании, раз надо. Они это обожают, когда с ними сотрудничают. Это тебе плюс. И со всеми их требованиями соглашайся. Они так себя хотят обезопасить. Только не подписывай ничего ни в коем случае! Не признавайся ни в чём, не делай заявлений и ничего не обещай. Просто скажи: хотите депортировать – депортируйте! И все!