Яков Пикин – Записки телерепортёра. Книга вторая. Вверх и вниз (страница 3)

Всё бы ничего, но Тарас, чья фантастическая общительность была так на руку мне в самолёте, не умолкал и здесь ни на минуту. Он говорил постоянно без остановок и вскоре превратил нашу невинную прогулку в настоящую пытку.

Иногда я ловил себя на мысли, что хочу убежать от него. Но он ходил за мной, как привязанный и всё время что –то бормотал. В процессе общения оказалось, что он не только феноменально похож на Шекспира, но и есть самый настоящий шекспировед! Этим, как выяснилось, он и занимался в Останкино, а именно – был консультантом Российского Образовательного канала по его поэзии.

По привычке, общаясь со мной, он то и дело вставлял фразы из Шекспировских пьес. Сначала это меня восхищало, но затем стало утомлять. Может, это и иначе было бы мной воспринято в Москве. Но Америка с её ультрасовременным фасадом никак не вязалась с его средневековыми модуляциями!

Чтобы снять Тараса с поэтической иглы, я стал потихоньку отрываться от него, носясь по Нью–Йорку, как угорелый. Тарас из–за этих моих спуртов на время действительно утихал, но затем, привыкнув к темпу моего бега, начал тараторить ещё быстрее.

Наконец, мы оба устали и нам обоим захотелось есть. Впору было куда –нибудь зайти, чтобы перекусить. Но в том –то и дело, что тратить деньги на еду в Америке мы не собирались. Почти каждый, кому американская сторона выдала Америкэн Тревеллерс чеки плюс некоторую сумму наличных, оставил деньги дома, чтобы не дай Бог не потратить их в этой поездке, а купить себе по возвращению в Россию что-то нужное.

С собой у меня, как у всех, было лишь крошечная сумма наличных. Между прочим, кое -кто не взял с собой даже этих денег, а ограничился лишь сухим пайком, как, например, тот Марат из Казани, который с гордостью сказал мне, что везёт с собой тридцать банок консервов и этой еды ему должно хватить на всю командировку. Все деньги он оставил дома, видимо, чтобы купить на них по возвращению киоск на вокзальной площади и торговать в нём «Сникерсами» и «Баунти». Надеюсь, его мечта исполнилась, поскольку он достаточно за неё пострадал. Но об этом позже.

В общем, заразившись ещё в самолёте этой лихорадкой экономии, мы с Тарасом тоже решили копить. И когда я предложил ему зайти на один из уличных развалов, чтобы купить набор продуктов для супа, а потом просто сварить его номере, он с радостью согласился.

Купив всё необходимое, мы с Тарасом вернулись на Мэдисон Сквер Гарден, где располагался наш отель. Портье, оглядев нас обоих, любезно оповестил нас, что до нас эти апартаменты занимал очень известный американский художник, фамилию которого я не успел запомнить. Наверно, за эту информацию портье полагалось дать чаевые, но мы, сделав вид, что не поняли о чём идёт речь, взяли ключ и, повернувшись, как на плацу кругом, прижавшись друг к другу плечами, сплочённо пошли к лифту.

Придя в номер, мы оба почувствовали такую усталость, что, не сговариваясь, без сил упали каждый на свою кровать. Как оказалось, на нас обоих подействовал длинный перелёт, плюс разница во времени.

Проснулись мы оба от голода. Представив, сколько времени уйдёт, пока мы всё приготовим, у меня испортилось настроение. Будто читая мои мысли, Тарас встал и, выглянув в окно, сказал:

– Смотри, напротив другая гостиница и там, похоже, есть ресторан.

Я подскочил с постели и выглянул в окно. Действительно, через дорогу в отеле напротив за большими стёклами был виден накрытый длинный стол, уставленный ёмкостями с едой к которому подходили люди, что –то перекладывали из больших блюд себе на тарелки, а потом уходили, садились за столики и ели.

– Слушай, а пойдём, и мы зайдём туда, а? – Сказал он. – Если это бесплатно, поедим. А нет – не арестуют же нас!

Мы быстро спустились вниз, перешли дорогу и зашли внутрь гостиницы напротив. Там вовсю шёл пир. Три длинных стола, поставленных буквой «П» ломились от еды. К ним изредка кто –то подходил, брал, что ему нравилось, и не спеша уходил обратно за стол.

Притворившись постояльцами этого отеля, мы с Тарасом взяли тарелки, положили себе побольше салатов и всего остального, а потом сели за дальний столик и начали быстро всё уплетать, пока нас не арестовали. И всё же примерно на середине трапезы, когда голод отчасти был утолён, мы, посмотрев друг на друга, отложили вилки и начали с опаской оглядываться. В нас обоих, как потом выяснилось, сработал рефлекс совести, который не дал мне однажды спокойно украсть со стола бутерброд во Франции. Я был уверен, что к нам сейчас подойдут секьюрити и предложат заплатить. Это же Америка! Про жадность империалистов у нас были написаны целые книги. Тарасу, как я заметил, тоже было неспокойно. Это было заметно по его бледному лицу.

– Ты чего не ешь? – Спросил он вдруг меня.

Я ему ответил то, о чём думал, а именно, что к нам наверно сейчас подойдут и спросят, живём ли мы в этой гостинице или нет. Если мы скажем «да», то попросят представить доказательства. А если «нет», то предложат заплатить. И когда мы не сможем этого сделать, ведь цены здесь ого-го, это же самый центр, то даже страшно подумать, что с нами сделают: арестуют, выставят на улицу, опозорят на всю страну. И тогда –прощай, Америка! И здравствуй, голодная Россия! Потому что после этого, нас, как пить дать, выгонят с работы.

Так я сидел и думал. И так же думал Тарас. Но голод постепенно взял своё, и мы стали потихоньку доедать. Конечно, мысли, что к нам обязательно подойдут и спросят из этой ли мы гостиницы, омрачали трапезу и не слишком способствовали пищеварению.

Но время шло, а к нам никто не подходил. Так мы спокойно всё доели и вышли на улицу. На всякий случай, я пару раз обернулся, думая увидеть бегущих за нами секьюрити. Но никто не бежал.

Поняв, что нас не преследуют, мы с радостными улыбками пошли вперёд ускоренным шагом. Возвращаться в гостиницу сразу через улицу мы сочли неразумным. Поэтому мы прошли до конца улицы, на которой была наша гостиница, свернули на какое –то авеню, здесь прошли ещё пару кварталов, пока не упёрлись в Сентрал Парк. Тут мы покормили орехами гламурных белок, одетых в блестящие рыжие и чёрные шубки, которые совершенно бесстрашно брали орехи у нас с руки, смешно отбрасывая в сторону более дешёвый арахис и выбирая дорогой фундук, – разборчивые американские белки! – и затем пошли назад в отель.

Когда мы уже подходили, я украдкой покосился на большие стёкла гостиничного ресторана через дорогу, за которыми всё также сновали люди, подходя к общему столу, набирая еды и возвращаясь на свои места. Похоже, тут никому не было дела, кто к ним заходит, чтобы поесть. Чёрт возьми, подумал я, может, они уже построили коммунизм, о котором у нас в стране так долго мечтали!

В холле нас поприветствовал всё тот же портье за стойкой, и мы ему кивнули, как старому приятелю. В номер мы ввалились с облегчением, как будто выполнили большое и важное задание Республиканской Партии США – поесть в центре Манхеттена бесплатно!

Едва за нами захлопнулась дверь, мы с Тарасом, не сговариваясь, упади лицом вниз на свои кровати и замерли. Но долго мы так пролежать не могли.

Несмотря на работающий кондиционер, из которого так дуло, что занавески над ним парили в воздухе, в номере было жарко и, поэтому, встав и раздевшись через некоторое время до трусов, я снова лёг на кровать, намереваясь отдохнуть ещё немного перед тем, как вплотную заняться супом, который мы всё же решили сварить.

Надо сказать, что постоянно дующий из кондиционера холодный воздух был серьёзным испытанием для нас, нелюбящих сквозняков, русских. Подумав так, я прикрыл покрывалом ноги, подумав, что если художник и впрямь тут до нас жил, он наверняка уехал отсюда с насморком.

Тарас, посмотрев на меня, тоже разделся до трусов, причём я бы сказал даже немного демонстративно и лёг на свою кровать рядом. В какой –то момент, открыв глаза, я поймал на себе очень странный его взгляд, но в первый момент не придал ему значения. Смотрит, ну, и что?

Потом я поймал его взгляд ещё раз. И ещё. И снова… Здесь меня немного кольнуло и я даже подумал, что пару раз за свою жизнь видел такой взгляд, устремлённый мальчиком на другого мальчика, но затем выбросил эти мерзкие мысли из головы –мало ли что может померещиться человеку вдали от дома?

Полежав и послушав для приличия ещё о Шекспировской поэзии, я, извинившись перед Тарасом, встал и пошёл в душ. Через пару минут я вышел оттуда, обернутый полотенцем и снова лёг на кровать.

Тарас тоже пошёл в душ, но вышел оттуда, в отличие от меня, голым. Без одежды Тарас выглядел совсем не так приятно, как в одежде: заросший на груди и ягодицах какой звериной растительностью, худой, с прилизанными волосами, в круглых очках, он напоминал нациста из фильма Спилберга.

По правде говоря, голое тело моего соседа окончательно испортило то романтическое настроение, которое возникло у меня по приезду в Америку. Тарас, заметивший это, решил это настроение поднять. Он ещё с большим энтузиазмом начал читать наизусть Шекспира. Теперь без одежды.

Во время нашей прогулки, как я уже говорил, он тоже всё время читал наизусть. Но просто слушать Шекспира на улице, это одно, а в закрытом помещении, да ещё в исполнении голого мужчины, совсем другое. Там на улице к тому же мы всё время отвлекались, и выглядело примерно это так: «…о, если б муза вознеслась, пылая…» смотри, памятник еврею с швейной машинкой, вот это да! «…на яркий небосвод воображенья, внушив, что сцена – это королевство…». Слушай, ты видел какая очередь на автобус? Куда он интересно едет? – Никуда, из него продают бутерброды! – А, вот оно что… «…актёры –принцы, зрители –монархи!»… Ты сейчас видел рогатого бульдога? Или мне померещилось? – Не, по –моему, это у них такой карликовый бык. «…премудрость возвышает голос свой на улице… видел, кстати, сейчас парня, который раздавал флайеры? Спорим, он трансгендер? – Почему ты так решил? – По особой форме его задницы. «А какая она?». «Надутая»! И так далее. Короче, поэзия, разбавленная улицей, была ещё терпимой. Но когда поэзия стала подаваться в голом виде, это было уже слишком!