Яков Пикин – Укрощение Россо Махи (страница 36)

– Думаешь?

– Уверен.

– А я почему –то нет!

– Брось....– снова начал Игорь, протягивая ему руку. – Ну, дай пять, ещё работать вместе.

– Ладно…– Влад пожал ему ладонь.

– Мир?– Спросил Игорь.

– Хорошо.

После того, как Игорь пожал его руку своей вялой и влажной ладонью, Влад спрятал руку в карман, чтобы незаметно вытереть там свою о подкладку. От Игоря это не укрылось.

– Я смотрю, ты обижаешься. Может, поужинаем сегодня вместе? – Спросил он, глядя на него с улыбкой.

– Что, есть повод? – Без энтузиазма спросил Влад, вынимая руку из кармана.

– Как говорится, хорошее начало – половина дела.

– Да мы вроде начали хуже не придумаешь…– Хмуро заметил Влад.

– И всё -таки не стоит нарушать традиции, -миролюбиво продолжал Игорь.

– Ладно, договорились. Во сколько?

– В семь у входа.

– О кей.

Глава девятнадцатая

Дмитрий Фёдорович Кочетков пришёл в свой гостиничный номер, и, увидев нагретое за день яйцо спёртого воздуха, перекрывавшее наискось комнату, открыл настежь окно и высунулся наружу. Снаружи тоже было душно. Однако лёгкий ветерок, взъерошивший его чуб, сделал своё дело и Кочетков, с облегчением выдохнув, потёр лоб.

Перекрёсток и автобусная остановка внизу жили своей жизнью. На противоположной стороне дороги стоял дом – довоенный, или может быть даже дореволюционный, возможно старая управа, судя по качеству кирпича, с красным суриком крыши и аттиками, у которых на дверцах были выломаны рейки. У дома были большие окна с решётками, и выглядел он совершенно нежилым внутри.

– Отличные хоромы, а в запустении, -пробормотал Кочетков. –Чего не отремонтируют? Эх, нет порядка в России! Как не было раньше. За что боролись дед и отец? Зачем спрашивается, в революцию встряли? И тогда и теперь, кто во что горазд! Это значит, бери опять любого, и сажай в кутузку. Не ошибёшься, будет за что!

Дмитрий Фёдорович потрогал занавески в своём номере, похожие на выцветшие грядки марихуаны, бросив мельком взгляд на золотистые прищепки крокодильчиков, которые держали её в своих зубах сверху. Тронул пальцами стену с бумажными цвета песка обоями, стол, стул, телевизор и вздохнул: «что тут люди хоть делают вечерами? С ума ведь сойдёшь». Зазвонил телефон, а когда он снял трубку, на том конце спросили:

– С девушкой не желаете отдохнуть?

– Только не в гостинице, -сказал он.

У Влада тоже в тот вечер было интимное настроение. Найдя газету объявлений, он позвонил по нескольким номерам и, остановившись на каком –то, сел в такси.

Девушка была так себе, то есть, не то, что некрасивой, а на любителя. Худенькая, с чёрными крашеными волосами. Пока она ходила в душ, он изучил квартиру. Здесь была всего одна комната, грязная и запущенная. На окнах висели какие –то бесформенные занавески.

Пройдя на кухню, он открыл холодильник, увидев бутерброд в целлофане и таракана ползущего к нему, закрыл. Вернулся в комнату, где из мебели были стул, старое кресло и кровать. На кровати лежала подушка цвета сырой печени. Он поднял её двумя пальцами и брезгливо отбросил на пол. Надо было немедленно отказаться от этой затеи и уйти, но что –то или кто –то внутри него будто настырно удерживал его здесь, словно хотел, чтобы он испил эту чашу до дна.

Влад стоял у окна и смотрел на улицу, когда девушка окликнула его. Обернувшись, он окинул её взглядом сверху вниз.

– Нюра. – Произнесла она.

– Оч приятно, – процедил он.

Из душа проститутка вышла абсолютно голой, что должно было наверно возбудить его, но этого не случилось. Где -то он однажды прочитал, что человек – это вещь Бога. И выглядит он настолько, насколько Бог в нём умещается. Эта девушка была безбожно непривлекательной. Под её кожей на ляжках были какие -то розово -фиолетовые разводы, будто в поверхность мрамора влился и замёрз слабый раствор марганцовки. Лично у него вид этих узоров вызывал отвращение.

Всё что обычно ему нравилось в женщинах у неё отсутствовало: плечи были узкие, бёдра неразвитые, грудная кость, называемая в медицине Манубриум, обычно плоская, у неё немного выпирала, и без того маленькие груди портили мятые, вдавленные внутрь соски. Волосы, гладко причёсанные и сильно налаченные, казались грязными.

Взгляд у девицы был странный, виновато-пошлый, будто она сходила и забыла смыть, и за это взрослые её отругали, из –за этого губы, густо намазанные бордовой помадой в плохо освещённой комнате выглядели почти что инфернально.

Едва взглянув на проститутку, Влад пожалел, что всё это затеял.

Он уже хотел бросить девушке деньги и уйти. Но вдруг разозлившись на себя за то, что он в очередной раз не получит ничего, потратившись, грубо развернул её к себе спиной и, крикнув: «чего выгнулась, как мост? Давай, выпрямись!». И нажал ей, чтобы показать, как надо, на поясницу. Но она тут же сгорбатила спину снова. Он опять нажал. И снова. Так она и пружинила своей спиной, как фанерным листом, пока он делал своё дело. Закончив, он швырнул ей купюры и пошёл к выходу, на ходу заправляя рубаху в штаны.

Находясь в жутком раздражении, он побежал по лестнице, не обратив даже внимания, как за его спиной открылись двери лифта и из него вышел мужчина в штатском со свёрнутой газетой в руке, который, глянув на страницу и сверившись с адресом, направился в ту же квартиру, откуда Влад только что вышел.

Дойдя до двери и позвонив, Дмитрий Фёдорович дождался, пока ему откроют, затем, увидев проститутку, успевшую накинуть на себя белую блузку и скроенные по типу бананов голубые, с живописным полотном вытертостей джинсы, он удовлетворённо кивнул – пойдёт.

Как же всё –таки по разному устроены люди!

Ангел Железного Стояка Лефикс де Мудович, отец Фёдор и дед Остап даже сначала не поняли, где оказались. Это была изба, вернее, баня, где в пару все люди ходили голыми. Но было при этом совсем не жарко. И люди, при том, что они не были одеты, не мылись, а ходили туда -сюда и почесывались.

– Не понял, это город или что? – Спросил дед Остап некого бородатого деда, который единственный во всём этом бедламе сидел на лавке в портах.

– Да какой, милок, город! Деревня. Даже не деревня, а дом один. Вот и всё. Наказал Бог!

– Изба у вас какая –то странная, баня что ли? – Спросил дед Остап.

– Не баня, милок, дом такой, -усмехнулся дед.

– А почему ж так? – Спросил стоявший подле своего предка отец Фёдор.

– Душа, стало быть, у нашей девки холодная.– Почесав бороду над самым адамовым яблоком, авторитетно пояснил дед.

– Чья душа? – Не понял Ржазинский.

– Да Нюрки нашей, видать, прапраправнучке, растудыть, в ребро ей коромыслом! Пошла, вишь, как все кривым путём, зараза!

Дед снова почесал бороду, на этот раз выше подбородка.

– Ясно, -вздохнул Фёдор. –Ты это, дед, мы тут случайно, нам выход покажи, да пойдём мы.

– Выход! – Крякнул дед. – Эко, чего загнул! Кабы мы знали, где выход, не сидели бы тут!

Ржазинский, дед Остап и отец Фёдор переглянулись и быстро пошли назад. Но там, где они вошли, была пустота, чёрная, как дёготь, да плотная, как стена и ничего больше. Пошарив в ней руками и ничего не найдя, они пошли обратно, мимо голых тел, чешущихся спокойно или яростно, и шли, и шли всё вглубь неизвестной души, будто сквозь дремучую и многовековую Русь, где голых и почёсывающихся меняли голые и хихикающие, голые и дико хохочущие, опять голые и пьяно рыдающие.

Где –то, встав в хоровод на окутанной сумерками полянке, они пытались затеять танец, но из –за того, что все были либо пьяными, они либо падали без сил от смеха, либо у них ничего не получалось, так заплетались ноги. Чуть тлели костры. Один, разбежавшись, захотел перепрыгнуть через костёр, но, споткнувшись, плашмя упал на угли, выбросив из-под себя целый столб пепла. Его адский крик затмил громовой хохот. Какая -то молодёжь, увидев это, стала показывать на него пальцами, давясь от смеха, а те, кто постарше принялись выкрикивать ругательства и изрыгать проклятия. Где-то далеко, видимо снаружи, глухо пело из динамика: «Шансо-ньетка!»…

Дед Остап, Ржазинский и отец Фёдор всё шли и шли, не понимая, куда хотят прийти. На горизонте, вдали, пылал вечный закат, будто там горел и не сгорал лес, и вместо дыма над ним кружило вороньё, однако сюда эти стаи не прилетали, а каркали в отдалении, словно предупреждая и дожидаясь своего часа.

Тут тоже шёл праздник, невесёлый и бессмысленный. Горели уже ярче костры. Всем наливали что –то дымящееся из котелка в кружки и чашки, которое все, отойдя в сторонку, тут же жадно пили. Но ещё издалека учуяв невкусный запах варева, трое гостей, заткнув носы, прошли мимо раздавалы.

Напившись, люди тут же бросались в игру. Голые девки, визжа, бежали прыгать через костёр, где их, также отчаянно визжащих, хватали затем парни, по одному или группой и сразу тащили в кусты.

– Не может быть, чтобы не было выхода, – бормотал отец Фёдор, заглядывая под каждое деревце, каждый кустик и находя там лишь сношающихся. – Не может быть!

Они снова шли в холодном тумане, куда глаза глядят. Но чем дальше уходили, тем более туманными и безлюдными становились места. И главное, стоило им ступить в сторону от дороги, по которой они шли, там немедленно сгущалась тьма и из этой тьмы на них словно начинали смотреть огромные и жуткие глаза, отчего ноги тут же становились ватными и идти на эти глаза дальше не было никакого желания.