Яков Пикин – Три огурца на красном заднике (страница 4)

Ходить в то время без шапки зимой было особым шиком, но отважиться на это могли лишь «очень крутые», «безбашенные» или «совершенные оторвы», к которым, девушка как видно себя видно причисляла. Снизу она была одета в чёрную юбку с разрезом посередине, из-под которой виднелись, как у многих в эту погоду, толстые шерстяне рейтузы.

Рейтузы в те времена не просто грели, а были ещё и своеобразной страховкой от проникновения шальных мальчишеских рук, которые, дай им только волю, обязательно к тебе лезли, особенно если кавалер перед этим выпил пару глотков портвейна. Вообще –то обычные рейтузы продавались в магазине с резинкой на поясе, но эти были усовершенствованы. Вместе с резинкой в паз у Риммы была ещё вставлена толстая верёвка, которая завязывалась на поясе узлом. Мало кому из представителей мужского пола удавалось развязать его, таким он был сложным.

Девушка без шапки время от времени одёргивала юбку то ли боясь замёрзнуть, то ли не желая ещё больше оголить толстые, оковалистые ноги, облаченные в эти мглистого цвета шерстяные рейтузы. Она всё время шмыгала носом, вытирая его то и дело манжетом куртки.

– Оделась, главное, блин, как в кино. – Выпуская пар изо рта и поглядывая на двери школы, ворчала она. – Думала, сразу пустят.

– Да, ты, Риммк, вечно прямо как будто сейчас лето на дворе выступаешь…– осклабилась ей более удачливая в плане одежды её подруга. – В лёгком весе!

Обе девушки, та, что с кольцами и та, что в габардиновом пальто, затряслись беззвучным, похожим на пламя восковой свечи, смехом.

– А чего побаиваться -то, – глядя в сторону и тем показывая, что она не желает стать предметом насмешек, шмыгала носом Риммка. Но, видя, что подруги продолжают хихикать над ней, решила окоротить их, заявив громко, но не настолько, чтобык ним стали поворачиваться:

– На себя бы посмотрели! Кикиморы две! Запеленались, как старухи, а всё туда же – на танцы они собрались, блин!

Девушки в ответ, как колокольчики на ветру, зашлись в новом приступе задушевного смеха, который быстро иссяк, уступив место дрожанию и, пошмыгав носами, все три девицы снова устремили свой взор на школьные двери, которые пока ещё оставались закрытыми.

У самых дверей школы в это время тоже толпился народ. Некоторые старшеклассницы там были в дублёнках, что позволяло им прийти раньше и ждать с комфортом. Возле них приплясывали мальчики, хорошо и даже модно одетые, но будто специально не тепло, в драповые полупальто, короткие шарфики и вязаные шапочки. Это были мажоры. К их одежде вопросов не было, потому что все понимали, одеты они так вовсем не от бедности, а просто у них был такой форс.

Стоять на холоде в лёгкой одежде, делая вид, что тебе чертовски тепло, был способен далеко не каждый. А если это удавалось сделать к тому же изящно и красиво, то девушки в дублёнках начисляли за это дополнительные баллы, поскольку они были нормальными и понимали, что стоять на холоде в летних полуботинках, которые промерзают насквозь через минуту, после того, как вы них выйдешь, было своего рода подвигом. Иногда какой –нибудь из мажоров, поворачивался к толпе, заполонившую плотно весь школьный двор и начинавшую рассеиваться только у его границ, там, где уже росли деревья и начинался школьный сквер, окидывал её взглядом, а потом, похвалив себя в очередной раз за то, что он раньше всех занял очередь к школьным дверям и теперь него есть все шансы попасть на танцевальный вечер, с довольным видом отворачивался.

В группке ребят, стоявших под самыми ступенями, возле бетонного куба, служившего чем –то вроде возвышения, а заодно и их границей, и ревниво поглядывающих на девушек в дублёнках, тоже считали, что их шансы попасть на вечер велики.

– Пруня, а сегодня дискотека или группа? – Покосившись на подпрыгивающих от холода симпатичных девушек, спросил один из тех, кто пришёл к школе сразу вслед за мажорами. Спрашивал это голубоглазый увалень с добрым лицом, рыжий, веснушчатый и с носом картошкой. Фамилия его была Мыхин. Звали его Коля. Коля Мыхин был полной противоположностью тому, у кого он сейчас спрашивал – Пруни.

Пруня было прозвище Сигизмунда Прунского, наполовину еврея, наполовину поляка. На голове у Пруни красовалось целое воронье гнездо чёрных, спутанных волос. Был он коренастым, некрасивым, короткошеим, карикатурно губастым, с хмурым, вечно недовольным лицом, мясистым, даже чересчур носом и стопами, размера наверно пятидесятого, которые он широко расставлял в стороны, когда ходил, да и когда стоял тоже. На Пруне были те же советские синие джинсы с отвисшим задом и чёрная удлинённая куртка из кожзама, которую он носил зимой, весной и осенью. На затылке у Пруни красовалась чёрная вязаная шапочка с рисунком, делавшей её похожей на татарскую тюбетейку или еврейскую кипу.

– Группа. А, может, нет. Чёрт его знает. – Глуховатым с хрипотцой голосом в нос проговорил Пруня и, чмокнув губами, замолчал с недовольным лицом. Мыхин его больше не спрашивал. Чего зря сотрясать воздух? Зайдёшь и сам всё увидишь.

Пруня и Мыхин были завсегдатаями на всех школьных вечерах. Куда бы кто -то не пришёл, он всюду встречал эту парочку. Не запомнить их было невозможно. Один всегда стоял с таким весёлым и счастливым видом, будто его только что объявили победителем Всесоюзной лотереи. А другой рядом с ним вечно был хмурый, недовольный, с тёмным, как у сарацина лицом – делает же таких природа! – и выражением на нём, будто ему поручили объявить о неплатёжеспособности всех вокруг, кроме него самого и приятеля.

– Так группа или нет? – Выдержав приличную паузу, опять спросил Пруню рыжий. У него была такая привычка – задавать одни и те же вопросы, будто он во что бы то ни стало хотел разозлить своей тупостью. И Пруня часто и реагировал на это так, будто у него сейчас сдадут нервы от непонятливости друга:

– Группа. – Буркнул он.– Или не группа. Чего ты меня спрашиваешь? Я что тебе– справочное бюро?

Ещё через паузу, он снисходитено добавил:

– Вообще-то я вчера слышал, что группа. Причём новая. Руководит Тарас Зимкин, между прочим, мой сосед.

Мыхин, перестав топтаться, повернулся к Пруне и посмотрел на него так, как инженерные работники обычно смотрят на вошедшую их комнату работницу бухгалтерии – без вожделения, но с личным интересом, поскольку данный субъект заведывал деньгами.

– Погодите, это тот, у которого папу Авангардом зовут? – Вклинился вдруг в их разговор прилежного вида очкарик, явно не мажор, поскольку на нём было с цегейковым воротником пальто и шапка из кролика. Кажется, очкарик учился играть на гитаре, поскольку пока он стоял он только и делал, что отбивал на холоде такт ногой, воспроизводя про себя какую –то музыку и тренировал аппликатуру пальцев, беря аккорды то на груди, то на плече или груди, ворочая пальцами в огромных на два размера больше с папиной руки перчатках.

– Да, точно, который оркестром у нас в Летнем парке дирижирует. – Не глядя на очкарика, нехотя ответил Пруня. Он не любил, когда чужие встревали в разговор.

– А как называется команда? – Спросил «очкарик».

– «Сезон» что ли. Говорят они «Суит» лабают. Я хочу послушать. – Буркнул куда -то в сторону Пруня, показывая, тем самым, что он не из тех, с кем запросто можно свести знакомство. Поняв это, парень больше не задавал вопросов.

– Правда что ли «Сезон»? – Обрадованно спросил Мыхин. – Я слышал, как они репетируют. Пол -часа под окнами актового зала как -то раз простоял вместо химии– ух, вот классный у них солист. Лео его зовут. «Чайлд ин Тайм» пел фальцетом, так здорово, от Иена Гиллана не отличишь!

– Трактор ты рыжий! – Покосившись на друга, пожурил его Пруня. – Не зря у тебя такое прозвище -Трактор! Иен Гиллан – звезда «Дип Пёпл», солист известной рок –группы. А этот визжит, как порос и толку никакого, нашёл с кем сравнить!

Огорчённый столь жёсткой выволочкой приятеля, рыжий замолчал, отвернувшись и начав смотреть в другую сторону. Пруня, глянув на товарища, чмокнув, тоже отвернулся и замолчал с недовольным лицом. Они часто ссорились и также часто мирились.

– Нет, он хорошо голосит, – повернувшись опять к Пруне, будто он ничего до этого не услышал, попытался снова настоять на своём рыжий.

Пруня, отмахнулся, сделав недовольное лицо. Ещё один стоящий рядом с ними, но как –то отдельно, молодой человек с угреватым лицом, в коротенькой куртке, сшитой явно в ателье и таких же сшитых на заказ брюках, впервые, похоже, здесь оказавшийся и прислушивавшийся всё это время к их разговору, услышав знакомое английское название, выглянув из –за Мыхина и спросил обоих друзей, с явным намерением тоже влиться в беседу:

– Ребят, а они чего «Дип Пёпл» будут лабать, да? Вот круто! Я бы очень хотел послушать…

– Ещё один, – проворчал Пруня, чмокнув губами и посмотрев на Мыхина, будто говоря этим: всё ты, трещишь, а люди думают это правда!

Мыхин отвернулся, говоря всем своим видом:

– Что поделаешь, есть дебилы у нас в городе, надо с этим смириться!

– Так чего, правда? – Опять спросил прыщавый.

– Какой Дип Пёпл? – Не поворачивая к нему головы, буркнул, глядя перед собой Пруня. – Песни советских композиторов не хочешь? В лучшем случае «Криденс», да и то вряд ли…

– А-а…-разочарованно протянул сзади угреватый.