Яков Пикин – Три огурца на красном заднике (страница 3)

Лео снова один. Самодеятельность для него теперь почти ругательное слово. В глубине души он уже твёрдо решил, что будет профессионалом в области журналистики и – никакой больше самодеятельности!

Но, увы, это пока лишь мечта. Пройдёт ещё целый год, прежде чем эта история придёт к своему логическому завершению. 7- го ноября 1987-го года, в праздник 70 –ти летия Революции, Лео с Микки должны выступить на площади в уличном джаз-банде, так как обещали это боссу городской самодеятельности Юрию Веселовскому.

Хотя концерт прошёл без приключений, Лео всё же не доволен собой, он недоволен в целом, как складывается его жизнь. Он хочет большего. Например, попасть на телевидение и стать репортёром. Он думает: а в силах ли он сделать это? Ведь у него нет специального образования. Вот бы судьба дала ему знак! Прямо сейчас! И вдруг в толпе он видит… Цилю! Нет, этого не может быть! Лео протирает глаза. Да, сомнений быть не може! Это она, а рядом с ней малыш, которому не больше лет 3-х.

Лео с большим трудом пробирается через плотный строй демонстрации и оказывается перед ней. Их взгляды встречаются. Они обнимаются. Лео целует Цилю, вглядывается в ребёнка. Вместе идут к нему домой, уже не боясь, что их выгонит отчим, который, пока Лео странствовал по жизни, ушёл из жизни, сунув голову в петлю.

ЭПИГРАФ

Город спит в ночи, и Луна ушла за тучи

Озаряя тускло небосвод

Я иду себе, напевая "рокки-чуччи"

Как самый отъявленный пижон.

(проигрыш)

Через Би-Би-Си нам известны все джазисты

И хиляю я с чувихою любой

И недаром я зовусь поп-гитаристом

А на самом деле я совесткий бизнес-бой

О, yes!

(проигрыш)

И под Юрай Хипп мы торчим своей конторе

Сухачём дешёвым наполняя животы

А потом, как всегда, накачавшись до упора

Обалдевши в кайф мы орём до хрипоты

Oh, yeh!…………………………………..

(из дворового фольклора советского периода)

©

ПРОЛОГ

Колонка бас- гитары хрипела так, будто свинье пропороли бок. В ламповом усилителе УэМ-50, у которого для большего охлаждения сняли верхний металлический кожух, бешенно мигали от напряжения лампы.

Техник школьного вокально –инструментального ансамбля «Сезон» Миша Хомяков, по прозвищу Микки, вот уже пол -часа безуспешно пытался наладить усилитель, чтобы тот нормально работал, но у него это всё никак не выходило. Наконец, бросив в отчаянии отвёртку, он положил ладонь на лоб и замер, как замирают теоретики науки над чересчур сложной задачей.

– Миша, сделай что –нибудь! – Умоляюще произнёс стоящий над ним на сцене с гитарой наперевес лидер школьной группы Тарас Зимкин, у которого от волнения и стресса выскочила на носу стайка потливых росинок:

– Через пол –часа народ запустят, а у нас усилитель не работает!

– Ну и что? Ко второму подключим, там два входа, – часто заморгал в ответ на его слова Микки. Он всегда быстро моргал, когда рядом с ним кто –то терял терпение.

– Ты обалдел? – От возмущения закричал фальцетом Зимкин. – Чтоб бас с «Йоникой» из одной колонки шли?! Да там такая каша будет, не то, что народ, что сам чёрт музыки не услышит!

– Что же я могу сделать? Он живёт своей жизнью, со мной не советуется! – Показав на усилитель, часто заморгал Микки.

– Найди где -нибудь лампу, Миша! – Заорал уже Зимкин. Вообще –то он мог в самые критические запросто мог впасть с истерику. Не лучшее, кстати, свойство для полководца.

– Да где я тебе её сейчас найду? – Ещё пуще заморгал Хомяков, сразу став похожим на испорченную лампу в усилителе.

– Где угодно! – Сжав покрепче гитару и сделав в его сторону поклон, с красным от натуги лицом, прошипел Зимкин. – Мне всё равно. Хоть в директорском кабинете!

– Слышай, а это идея! – Микки перевёл взгляд с Зимкина на своего друга, гитариста Ва Жировских, который всё это время, стоя в уголке и поглядывая на них обоих, отрабатывал сольный проход на гитаре.

Подскочив со стула, Хомяков крикнул:

– Эврика, чуваки. Знаю! Ждите, сейчас вернусь!

Он побежал, уже почти дойдя до дверей, снова вернулся, схватил из ящика под столом отвёртку и, сказав:

– Минут десять порепетируйте на неподключенных. Я скоро.

И снова побежал к выходу.

В это самое время директор школы и по совместительству мама Тараса Зимкина Людмила Александровна Зимкина выходила из своего кабинета в сопровождении завуча Марии Ивановны Сутуловой. Они обе торопились на расширенный Педсовет, где должны были, кроме всего прочего обсуждать вопросы предстоящих школьных экзаменов у выпускников, а также поведение отдельных учащихся, которые позволяли себя прогуливать в преддверии экзаменационной поры. У входных дверей школы они вдвоём на минутку задержались, привлечённые шумом толпы молодёжи на улице, нетерпеливо ждущей, когда их запустят на школьный танцевальный вечер.

– Ваня, смотри, чтобы не было пьяных! – Крикнула она на ходу старшему из ребят, дежурившему у входа, парню атлетического сложения по фамилии Лихолетов.

– Не волнуйтесь, Людмиласанна, с запахом никто не пройдёт. – Отозвался Ваня, школьный силач и любимец учителя физкультуры. – А когда их уже можно будет уже впускать то?

– Давай минут через десять, – посмотрев на часы, сказала директор. Потом, обернувшись к завучу добавила:

– Не понимаю, кто придумал эти вечера? Была б моя воля, я бы их запретила!

– Ой, не знаю, Людмила Александровна, если запретить, они, думаете, себе тогда другого развлечения не найдут? – Спросила ничуть не более либеральная, но куда более предусмотрительная Мария Ивановна:

– Да прямо в ближайшем подъезде, может быть, даже вашем. У меня вот тут недавно прямо такой устроили, ужас…Я иногда, знаете, когда лифт сломается, по лестнице иду, так господи, чего ж там только нет – и бутылки, и окурки, и лужи, простите за такие подробности! Чем так, пусть уже лучше приходят в школу и танцуют на глазах у всех!

– Это да, с такими доводами не поспоришь, – с серьёзным видом кивнула Людмила Александровна.

На улице в это время, переминаясь с ноги на ногу, и с нетерпением поглядывала на школьные двери, дымилась паром толпа молодёжи. Падал снег. Поглядывая сверху вниз, нецензурно обзывала толпу ворона с дерева.

Справа от школы белела запорошенная уже первым снежком спортивная площадка с понуро висящими на щитах баскетбольными кольцами, козлом для прыжков, и гимнастическими брусьями. Какие –то подростки у леса, нахохлившись и вибрируя от холода, гоняли по кругу окурок, ёжась при порывах ветра и воровато оглядываясь по сторонам.

Стоял ноябрь, с самого утра воздух замутневался туманной сыростью, а небо затягивалось промозглой хмарью. Неуютно и тускло горела под школьным козырьком примурованная толстым овальным плафоном лампа. В такую погоду хотелось зайти в тепло и долго оттуда не выходить. Но перед этим неписаный закон требовал до посинения губ и носов стоять перед закрытой дверью на холоде и ждать, чтобы заработать на это право.

– Чего они там тянут? – унылым голосом спросила одна девушка другую, шмыгнув носом. –Так же и околеть можно!

– Не знаю, – выдав зубами дробь, которой бы позавидовал сам Джон Бонэм, ответила её подруга.

Девушке было лет пятнадцать, не больше. На ней была куртка их кожзаменителя, почти не греющая, но зато выглядящая издалека модной. Из-под неё наружу выглядывал рыжий хомут вязаного свитера. Тот же свитер выглядывал и из рукавов куртки, раструбы которых девушка, шмыгая от холода носом, то и дело вытягивала, чтобы спрятать в них озябшие, посиневшие от холода руки. Голову девушки украшала морская зимняя форменная шапка с кокардой вместо краба. Пальцы её, не развитые, с коротко постриженными, покрытыми голубым лаком ногтями, были унизаны дешёвыми из пластмассы кольцами и перстнями из нержавеющей стали.

Из-под куртки сзади у неё виднелся эрзац синих отечественных джинсов той заурядной марки, которые в отличие от настоящих никогда не «тёрлись», не меняли цвета, а лишь безобразно вытягивались, превращаясь со временем в нечто бесформенное. На ногах у девушки белели кеды, глянув на которые любой и не беспочвенно мог начать крутить пальцем у виска, потому что в холод такие кеды не грели, а напротив охлаждали, впрочем, большинство сверстников девушки отнеслись бы к такой обуви вполне снисходительно, учитывая общий низкий уровень жизни и зарплатный минимум.

Ответив подруге, и одновременно с этим снова выдав зубами дробь, девушка посмотрела на подругу и вяло улыбнулась. Подруга тоже скривила губы в ответ, плотнее прижав к щекам воротник пёстрого габардинового пальто, какие охапками продавались в Детском мире по цене сорок пять рублей за штуку. После этого она натянула пониже связанную бабушкой шапочку, из купленной за пятерик ровницы на рынке, и одновременно закопала нос в мамин мохеровый платок, который, надо сказать, был вещью вообще бесценной в таких погодных условиях.

– Холодно, атас! – Пробормотала она.

– Блин, да вечно у них всё в последний момент! – Тоже стуча от холода зубами, приоизнесла их третья подруга, черноволосая, приземистая и крепко сбитая, с мощными, как у борца сумо руками. У девушки были узкий лоб, узкие глаза, узкие брови, узкая переносица, от которой вырастал широкий нос в форме седла, выпуклые губы, двойной подбородок и толстые, как осенние яблоки, щёки. Звали девушку Римма.

Одета Римма была в косуху из кожзаменителя табачного цвета, маловатую ей по размеру, из -под которой мощным тараном выпирали уже две боевые торпеды не по возрасту развитой груди. Под косухой у девушки ещё был свитер бледно -сиреневого цвета с горлом типа «хомут». Шапки на ней не было. Вместо этого на голове возвышался начёс, который она без конца взбивала красными от холода пальцами, проверяя, не опустился ли он вниз, но добиваясь этим, как это часто бывает, прямо противоположного результата. Снег всё шёл, а просушить волосы было негде.