Яков Пикин – Три огурца на красном заднике (страница 37)

Всю дорогу я готовился умереть достойно. Но выйдя в Торжке, мне вдруг отчаянно захотелось жить. «Зачем я сюда приехал, думал я, что тут делаю?», думал я. Надо срочно всё отменить, исправить, поставить на место. Где здесь касса?..». Поезд, пока я думал, тронулся, начав медленно набирать ход. С ужасом в глазах наблюдал за уходящим составом, ища глазами открытую дверь. «В Ленинграде, по крайней мере, будет, где заночевать, – думал я, – там большой вокзал». Но поезд, как назло, ехал целиком задраенным, как подлодка, собираясь нырнуть за поворотом в холодное туманное море. Лишь в последнем вагоне семафорила красным флажочком обвязанная, как мумия длинным шарфом, и будто замурованная в проёме тамбура проводница.

Короче, выбор был сделан и я шагнул в неизвестность, приподняв воротник видавшей виды лётной куртки. Таксистов у вокзала, как назло, ни одного не оказалось. Их видно разобрали пассажиры, вышедшие раньше меня.

Сразу за вокзалом начиналась дорога, отмеченная кратерами выбоин и ухабов, которые зияли до самого горизонта в предутреннем свете. «Приезжайте к нам в Торжок и вы увидите закат без Европы», вспомнил я слова Цили. Что –ж, посмотрим. Но вначале мне следовало купить два билета, для меня и Цили, в обратную стоорону. На всякий случай. Но касса почему –то оказалось закрытой.

Я посмотрел на часы. Они показывали без двух минут четыре утра. Присев на скамейку в зале ожидания, я стал размышлять, как быть. От усталости и напряжения глаза мои начали слипаться. Незаметно я уснул. Мне приснился воздушный шар, сделанный в форме чеховского станционного смотрителя, в фуражке и с развевающимся шарфом, который заполнял собой весь вагон и без конца крутился, подгоняемый ветром из оконной форточки. Проснулся я от свистка локомотива. Большая стрелка вокзальных часов показывала без двух минут шесть. Касса по –прежнему была закрыта. И вдруг внутренний голос объявил мне: «пора, чёрт с ними с билетами!». Встав, я не торопясь вышел из здания вокзала. Город встретил меня холодной изморосью и сонными фонарями, тускло глядящими из предрассветной мглы.

«Дом у реки», вспомнил я. У кого тут спросить? Прохожих не было. Мимо проехал «Уазик», никак не отреагировавший на мою поднятую руку. Из подъезда одного из домов выбежал человек и, пройдя немного по тротуару, свернул в арку. Прибавив шагу, я окликнул его:

– Эй, товарищ, можно спросить?

Старик в белом тулупе застыл, полуобернувшись, будто размышляя, говорить с незнакомцем или задать дёру.

– Извините, я не местный…– успел крикнуть я, но с затуханием, потому что старик исчез в арке. Но затем его голова в треухе высунулась оттуда, и он спросил кивком головы: «чего надо?», оставаясь стоять при этом на расстоянии, словно боялся подойти:

– Чего тебе, мил человек? – Резкой скороговоркой спросил он, подавшись ещё немного на меня. Тон у него был визгливый и неприятный. Слова он не произносил, а выкрикивал, будто подстёгивал лошадь.

– Не подскажете, где живёт Каретов? – Спросил я.

Не услышав ответа, я огляделся, сразу будто набрав в лёгкие щемящей, неприютной тоски, от которой на сердце словно стали падать дохлые мухи.

– Это который? Тот, что с баранами или Сашка Картов, баламут? – Поинтересовался старик, выдержав паузу.

– А, вы не знаете, наверно…– разочарованно махнул я рукой, начав снова оглядываться.

– Почему? Каретов? Это который раньше на Ивановской жил, а теперь на Воскресенской он что –ли…

Старичок почесал в затылке.

– А если прямо идти, то я куда выйду? – Спросил я, уже не слушая его.

– Прямо, это к Терце, – почесав лоб, произнёс старик.

А, так вот как тут речка называется, подумал я. Но на всякий случай переспросил:

– Куда, туда? – И показал рукой.

– Ага. Прямо.

Махнул старик рукой куда –то вправо, совсем не туда, куда я показал и вдруг, надвинув шапку пониже, двинулся к арке, как видно собираясь за ней исчезнуть.

– Так значит, не прямо? – Решил я снова уточнить у него.

– Э-эх…

Старик остановился, сунул руки в карманы, повернулся на сто восемьдесят градусов и вдруг бодро засеменил в мою сторону.

– Чего тебе? – Ещё более резко спросил он, подойдя и подозрительно рассматривая меня. – Говорю же, иди прямо, потом налево, через мост и в него упрёшься.

– В кого…упрусь? – Не понял я.

– Так в Сашку. Ты же этих, Картовых ищешь?

– Да нет, Каретовых…

– Что? Я, извини, тугой на ухо.

– Каретова.

– Так это он и есть!

– Нет, вы чего –то путаете…

– Чего «я путаю»? – Обиделся старик. – Ты ему кто будешь, сват? Родственник?

– Вроде того.

– А, ну, раз «вроде», так и чеши напрямки. Пешим ходом к обеду будешь.

– К обеду, так. А сейчас не подскажете сколько время?

Старик ткнул пальцем в небо, будто должны были послышаться куранты, но вместо этого вдруг громко пёрднул и рассмеялся. Похихикав, он побежал в арку. Там вдруг остановился и спросил:

– Ты чай не из этих?

Он перетасовал ладонями невидимую колоду.

– В смысле?

– Не ходи тогда…Он такой же Каретов, как я Штирлиц!

– Почему?

– Картёжник он. В поездах, знаешь, которые пассажиров раздевают.

Он захлопал себя по карманам.

– Выходишь, а денежки тю-тю…

– Понятно…

– Картов его фамилия. А буковку так себе приделал. Это тут все знают.

– Ясно…

– Тебе, как я смотрю, всё ясно, – заметил старик, – из Ленинграда что -ль?

– Подальше…– не стал раскрывать я своих карт.

– А откуда?

– Да вам то зачем?!

– А-а, ну, раз не хочешь говорить, шуруй тогда прямо, дом у них двухцветный, не спутаешь, коричнево – розовый.

– Надо же, и вокзал тоже.

– Чего?

– Тоже говорю двухцветный.

– А-а! так весь Торжок разноцветный, что ты! Не город, а картинка!

Дед хихикнул и вдруг, сказав мою фамилию, – Адье! – скрылся в подворотне. Мне сделалось страшно. Вытянув шею, я начал вглядываться под арку, где старик исчез. Там, где заканчивал серебриться рассвет, начинался колодец двора, дном которого был чердак в виде мезонина.

Улица снова оказалась пустынна. Старик как видно исчез навсегда, думал я. Поэтому я очень испугался, увидев, как из –за угла очень медленно снова выползла острая стариковской бородка, а затем серый треух и любопытный глаз моего нового знакомого. Это было так неожиданно, что я замер, парализованный ужасом. «Она – вампир!», вспомнились мне слова Зои. Может, они все тут вампиры? Я начал озираться, бормоча:

– Чёрт же меня дёрнул сюда поехать. Не хватало ещё, чтобы из меня тут всю кровь высосали!

Слава богу, старик выглянул лишь на мгновение, а затем исчез и больше уже не появлялся.

Прижав к ушам воротник, я пошагал в серую мглу, туда, куда показал дед. Город спал, окутанный морозным инеем. В редких окнах горели огни, напоминая об уюте и тепле. Двери подъездов были настежь открыты, словно приглашая любого войти внутрь, но темнота в глубине них отталкивала.

Во дворах глаз порой выхватывал криво изогнутые качели, ржавую жесть грибков или песочницу с оторванным бортиком. Подгоняемые ветром катились по земле бумажные стаканчики. Раздавленные словно богатырской поступью шевелились пластиковые бутылки. Казалось, всю ночь тут был праздник, и лишь под утро люди разошлись, чтобы отдохнуть, набраться сил, а затем встать по сигналу будильников и выйти на улицу, чтобы снова захлебнуться весельем.

Я вдруг поймал себя на мысли, что иду, будто зная дорогу. Автопилот вёл меня сквозь космогонию улиц, эзотерику тёмных стёкол, философии цветочных горшков прямо к цели божественного Творения – любви. На фоне одних зданий чернели автомобильные номера, под другими не горел свет… Так я и шёл, изучая лексику незнакомого города почти что методом Брайля – наощупь.

Наконец, я пришёл к дому, напоминавшему по своей форме круглый торт, на который сверху упал радиоприёмник. На втором этаже этого дома тускло горел свет. Из открытой форточки на первом этаже тихо лилась музыка, жёлтая штукатурка внизу промокла, как от сиропа. Складывалось впечатление, что при ударе торт и радио будто бы обменялись свойствами. Снизу дома у самого основания зияла рваная выбоина, а наверху горел упрямый огарок. Воображение тут же дорисовало мертвеца в гробу и хищные руки, что его держали. Музыка вдруг обовалась и стало непривычно тихо. Эту тишину хотелось нарушить громким свистом и я уже сложил губы, чтобы сделать это, однако вспомнив, что моя роялистка бабушка непременно назвала бы это хулиганством, сдержался. Вместо этого, вздохнув, я пошёл дальше.