Яков Пикин – Грешным делом (страница 35)
И Зоя, она не та за кого….С этими мыслями, достав из заднего кармана брюк листок с её адресом, я скомкал его и, занёс уже было руку над урной, но вдруг поймал себя на мысли, что неплохо бы, отправляясь в неизвестность, иметь при себе хоть один точный адрес! Решив так, я сунул вчетверо сложенную бумажку обратно в карман, и едва ли не бегом направился к остановке, где уже стоял, пыхтя выхлопной трубой, "Львовский" автобус.
Глава одиннадцатая
Торжок
Далеко не всегда ты знаешь, почему совершаешь те или иные поступки. Мы придумываем себе тысячи причин, почему делаем именно так, а не иначе. Мы оправдываем своё поведение неким кодексом правил, которые неизвестно кто и когда до нас придумал и внушил их нам. Мы боимся потерять уважение к себе и прём напролом, хотя все приметы вокруг указывают на то, что так делать нельзя. Но это, так сказать, уже взгляд из будущего. В настоящем, как правило, мы и на сотую долю процента на имеем представления о том, что нужно делать. Вот в чём причина всех несчастий молодого человека – почти всегда он всё делает по своему разумению и почти всегда не правильно, так как никакого разумения у него нет!
Ещё в вагоне –ресторане сидя у окна и наблюдая, как бешено мелькают фонарные столбы и путевые будки, я начал понимать, что возможно совершаю самую непросительную в своей жизни ошибку. Настроение у меня было траурным. Даже искусственные цветы в вазочке на моём столе и те напоминали о кладбище.
Поначалу мне, несмотря на слова Зои, и в голову не пришло, что поездка в самом деле может быть рискованной и опасной. Но чем ближе я подъезжал к Торжку, тем больше сомнений у меня возникало. Во-первых, что если Циля не захочет меня видеть? А её муж, напротив, захочет рассмотреть мою голову поближе?.. Во –вторых, что если так всё сложится, что я пропаду для всех? Даже маме я не сказал, что уехал! Но мысль о смерти почему –то казалась менее страшной, чем перспектива остаться без любимой женщины. Таким уж я уродился. Жизнь в моём представлении казалась не таким уж важным делом если в ней не было любви. Получалось, я сознательно и даже с каким –то облегчением ехал к месту своей возможной гибели.
«Интересно, интересно», думал я, с оптимизмом висельника разглядывая пристанционные дома в Торжке, «вот оказывается, как это выглядит»! Поезд остановился возле скучного двухцветного особняка с фронтонами по бокам. Над входом была надпись «Торжок», под ним двумя лопухами висели громкоговорители. Вместе со мной из состава вышло дюжина человек и тут же растворились в наступивших сумерках. Я один остался стоять на платформе в незнакомом месте, собираясь осуществить хитроумный манёвр похищения из неизвестного мне города женщины, муж которой, по словам Зои, "раскабанел", осуществляя незаконную коммерческую деятельность.
Всю дорогу я готовился умереть достойно. Но выйдя в Торжке, где жила моя любовь, мне вдруг отчаянно захотелось жить. «Зачем я сюда приехал, думал я, что тут делаю?», думал я. Надо срочно всё отменить, исправить, поставить на место. Где билетная касса?..». В этот момент поезд, на котором я приехал, тронулся, и медленно стал набирать ход. Обернувшись, я в каком –то отчаянии стал наблюдать за уходящими во мглу вагонами, машинально ища глазами открытую дверь. «В Ленинграде, по крайней мере, будет где заночевать, – запоздало думал я, – там большой вокзал». Но состав, как назло, ехал наглухо задраенным, как подлодка, собираясь нырнуть за поворотом в холодное туманное море. Лишь в последнем вагоне семафорила красным флажочком обвязанная, как мумия длинным шарфом, и будто замурованная в проёме тамбура проводница.
Словом, мой выбор был сделан и, подчиняясь фатуму, я шагнул в неизвестность, приподняв воротник видавшей виды лётной куртки. Таксистов у вокзала, как назло, у вокзала не было. Их видно забрали те пассажиры, которые оказались проворней меня.
Сразу за вокзалом начиналась дорога, отмеченная кратерами выбоин и ухабов, которые зияли до самого горизонта в предутреннем свете. «Приезжайте к нам в Торжок и вы увидите закат без Европы», вспомнил я слова Цили. Что –ж, посмотрим. Но вначале мне следовало купить два билета для меня и Цили в обратную сторону. На всякий случай. Правда касса почему –то оказалось закрытой.
Я посмотрел на часы. Они показывали без двух минут четыре утра. Я присел на скамейку, размышляя, что делать. От усталости и напряжения глаза мои начали слипаться. Незаметно я уснул. Мне приснился воздушный шар, сделанный в форме чеховского станционного смотрителя, в фуражке и с развевающимся шарфом, который заполнял собой весь вагон и без конца крутился, подгоняемый ветром из оконной форточки. Проснулся я от свистка локомотива. Большая стрелка показывала без двух минут шесть утра. Касса по –прежнему была закрыта. И вдруг внутренний голос объявил мне: «пора, чёрт с ними с билетами!». Я встал и не торопясь вышел из здания вокзала. Город встретил меня холодной изморосью и сонными фонарями, тускло светящими из предрассветной мглы.
«Дом у реки», вспомнил я. У кого тут спросить? Прохожих не было. Мимо проезжали редкие машины, которые не реагировали на мою поднятую руку. Из подъезда одного из домов выбежал человек и, пройдя немного по тротуару, свернул в арку. Прибавив шагу, я окликнул его:
– Товарищ, извините, можно вас спросить!
Старик в белом тулупе и шапке -ушанке застыл, полуобернувшись, будто размышляя, говорить с незнакомцем или задать дёру.
– Извините, я не местный…– сделав шаг к нему, проговорил я, но с затуханием, будто отыграв демидуэндо.
– Чего тебе? – Скороговоркой проговорил старик, подавшись тоже на меня, но лишь на полноги. Тон у него был резкий и слова он не произносил, а будто выкрикивал, словно подстёгивал лошадь.
– Не подскажете, где живёт такой Каретов?
Спросив, я глянул по сторонам, будто с этим словом сразу набрал в себя щемящей, неприютной тоски, от которой в сердце сдохли все мухи. Да и паук сдох. И теперь там на сквозняке лишь гуляла туда-сюда паутина.
– Это который? Сашка что -ли? Тот, что с баранами? – Крикнул старик, находясь всё в той же склонённой позе. – Или другой, баламут?
– А, вы не знаете, наверно…– разочарованно протянул я, опять глядя по сторонам.
– Кого? Так это который на Ивановской или на Воскресенской, какой из их?…
Старичок, оглянувшись, почесал вдруг в затылке.
– А если прямо идти, то я куда выйду? – Снимая первый вопрос, спросил я его, поняв, что он не знает.
– Это к Терце, – почёсывая уже лоб, для чего ему пришлось отодвинуть чуть -чуть назад шапку, произнёс старик.
– Куда? – Переспросил я.
Старик махнул куда –то вправо рукой и отвернулся, чтобы идти по своим делам.
– Прямо? – Решил снова уточнить я.
– Э-эх…
Старик вдруг развернулся на ходу и быстро опять засеменил в мою сторону.
– Чего тебе? – Резко выкрикнул он, подойдя и подозрительно оглядев меня. – Говорю же, иди прямо, потом налево, через мост и в него упрёшься.
– В кого…упрусь? – Не понял я.
– Так в Сашку. Ты же этих, Картовых ищешь?
– Да нет, Каретовых…
– Что? Я, извини, тугой на ухо.
– Каретова.
– Так это он и есть!
– Нет, вы чего –то путаете…
– Чего «я путаю»? – Обиделся старик. – Ты ему кто будешь, сват? Родственник?
– Вроде того.
– А, ну, раз «вроде», так и чеши напрямки. Пешим ходом к обеду будешь.
– К обеду, так. А сейчас не подскажете сколько время?
Старик ткнул пальцем в небо, будто должны были послышаться куранты, но вместо этого вдруг громко пёрднул и рассмеялся. После этого он развернулся и побежал в арку, темнеющую невдалеке. Перед тем, как нырнуть в неё, он снова остановился и спросил, повернушись:
– Ты чай не из этих?
Он перетасовал ладонями невидимую колоду.
– В смысле? – Не понял я.
– Не ходи туда…Он такой же Каретов, как я Штирлиц!
– Почему?
– Картёжники это. В поездах, знаешь, которые пассажиров раздевают.
Он захлопал себя по карманам.
– Выходишь, а денежки тю-тю…
– Понятно…
– Картов его фамилия. А буковку себе приделал. Это тут все знают.
– Ясно…
– Тебе, как я смотрю, всё ясно, – заметил старик, – из Ленинграда что -ль?
– Подальше…– не стал я раскрывать своих карт.
– А откуда?
– Да вам то что?!
– А-а, ну, раз не хочешь говорить, шуруй тогда прямо, дом у них двухцветный, не спутаешь, коричнево – розовый.
– Надо же, и вокзал тоже.
– Чего?
– Тоже говорю двухцветный.
– А-а! так весь Торжок разноцветный, что ты! Не город, а сказка!
Дед опять хихикнул и вдруг, отчётливо произнеся мою фамилию: Адье! – скрылся в подворотне. Мне сделалось страшно. Вытянув шею, я начал вглядываться в тёмноту арки, за которой исчез старик. Немного уже рассвело и увидел, что там, где заканчивалась темнота арки и начинал серебриться рассвет, был колодец двора, дном которого являлся фасад деревянного дома с чердаком в виде мезонина.
Вдруг из-за дуги арки, за которой дед скрылся, очень медленно снова появилась его острая бородка, затем серый треух и два любопытных глаза. Это было так неожиданно, что я замер, поражённый догадкой: «Они здесь все вампиры!». Я стал озираться, беспокойно бормоча:
– Чёрт же меня дёрнул сюда поехать. Не хватало ещё, чтобы меня тут съели!