Яков Пикин – Грешным делом (страница 20)
В ансамбль я передал через Толика, что никак не могу выздороветь. По-моему они всё поняли. Но мне было плевать. Когда я возвращался к Циле, мы или ели, или, что чаще, рассказывали что -то друг другу, а потом снова ложились в постель.
Каких только открытий я не сделал в ходе детального изучения её тела! Оказывается, чуть ли не любое прикосновение губами к женскому телу, может вызвать стон, а некоторые поцелуи даже страстную судорогу! Потрясённый этими открытиями я только и делал, что целовал её. А Циля, только и делала, что вздрагивала, отдаваясь мне снова и снова! Но ещё поразительней было то, сколько Циля знала стихов! Да что стихов, она знала целые поэмы!
В перерывах между сексом она читала мне их, а я лежал и слушал: Есенин, Цветаева, Мандельштам! О, это было невероятный замес из физической близости и поэзии! Она говорила, я слушал, подперев рукой голову и затаив дыхание. Из этого состояния не хотелось выходить!
Не удивительно, что скоро мы оба завязли в любовном бреду, как две перцовые горошины в кювете жестянки. «Где ты был так долго?», однажды спросила она меня. «Сдавал вступительные экзамены в институт», пожал я плечами. «Я не про это», сказала она. «А про что?», не понял я. Она долго и ласково посмотрела на меня. А потом, отведя вдруг глаза, спросила с улыбкой: «Сдал?». «Конечно, я ведь уже тебе говорил», просиял я. «И кем ты будешь?», тихо спросила она. «Банковским клерком, видимо». «Слава богу, мы не умрём с голоду в старости», всё с той непередаваемой иронией посмотрев на меня, закончила Циля.
Потом я начал рассказывать ей про экзамены. Она так смеялась, что я всё прибавлял и прибавлял, выдумывая всё новые и даже несуществующие детали. Потом мы снова занялись любовью. А потом дремали, обнявшись. И снова сливались, проснувшись.
Иногда мы вдвоём выходили на улицу, чтобы подышать свежим воздухом или выкурить сигарету на двоих. Долго курить было нельзя, потому что комары, особенно ночью, были зверскими. Вообще –то Циля не курила, а просто выходила со мной за компанию. Иногда она набирала в рот сигаретного дыма, а потом выпускала его на комаров, отгоняя их. Потанцевав и помахав руками минут пять, мы возвращались обратно.
Репетиции и танцы в ансамбле тем временем продолжались. Врать про свою болезнь уже было нельзя. В какой -то момент я опять влился в состав. Но теперь, едва освободившись, я сразу бежал к ней в домик. В клубе Циля больше не появлялась. Иногда туда приходила лишь Зоя. Посидев немного на кресле, она, помахав вдруг ручкой, вставала и уходила. И вечером откуда -то возвращалась, всё так же в одиночестве. Однажды вечером, Циля, выйдя из своей комнаты постучалась к ней и спросила, где та была. Зоя ответила, что ездила в деревенский клуб смотреть итальянский фильм, а музыка ей уже надоела.
Наша мужская компания, после того, как я отошёл от неё, совершенно распалась. Если раньше после репетиций мы всю ночь сидели в бильярдной, курили до одури и отпускали шуточки, то теперь, едва зачехлив гитару, я выскакивал на улицу, выискивая в темноте узкую дорожку, которая вела к домику Цили. Зоя на моё частое появление в их жилище реагировала весьма странно– иногда с улыбкой здороваясь, а иногда глядя мимо меня, будто это был не я, а другой человек или я, но ненастоящий, а поддельный, а настоящий был где –то от неё на расстоянии. А иногда она будто вообще меня не замечала.
Но однажды, когда я пришёл в их домик, а Цили дома не оказалось, мы с ней разговорились. Разговор вначале касался лишь отвлечённых тем, погоды и всего прочего. Но, разговорившись, она произнесла, сказав мне как бы между прочим:
– Я бы на твоём месте не теряла бы головы из –за неё!
– Ты про Цилю?
– А про кого же ещё!
– Что ты имеешь виду? – Спросил я.
– Циля тебе разве не говорила, что она…
Но как раз в этот момент скрипнула дверь, это вернулась с улицы Циля и Зоя, шепнув мне: «ладно, потом договорим…», скрылась за своей дверью.
И вот, наконец, пришло время, когда Авангард объявил, что сезон закрывается. Пришла пора собирать вещи, упаковывать аппаратуру и сматывать шнуры. Примерно за день до этого, Зоя, собрав вещи, внезапно уехала, никому, кроме Цили, ничего не сказав. Помню, как Циля, к которой она зашла попрощаться, произнесла лишь, привстав с кровати:
– Пока.
А потом, подумав, встала и вышла всё- таки проводить подругу на крыльцо. Там они поцеловались и Циля, рассеянно помахав её вслед ладошкой, повторила:
– Пока.
А потом ещё:
– Увидимся.
И всё. При этом на лице у неё было такое выражение, будто никогда уже в её жизни не будет ни веселья, ни радости, ничего хорошего.
Мы договорились с Цилей, что, собрав вещи, она поедет жить ко мне. Это было для меня как бы само собой разумеющимся, после того, что между нами было. Куда же ей ещё ехать? Поэтому закончив грузить аппаратуру в автобус, я побежал за ней в домик.
Но открыв дверь в комнату, я увидел, что она сидит на кровати в горестной позе и с заплаканным лицом. Я сразу же, конечно, начал утешать её, целовать, поглаживать и всё закончилось тем, что мы занялись любовью. Потом она рассказала, почему плакала: "девки, суки, уехали, бросив меня! Тоже мне подруги»! Тут она снова пустила слезу. Я снова начал её утешать и говорить: "Да нет, они, конечно, не суки. Но, правда, разве так делают подруги"? И Циля кивала.
В конце концов, мне удалось её успокоить и она потихоньку начала собирать вещи. Я сидел и смотрел на неё, радуясь, что мне так повезло в жизни. Какая красивая девушка! Я даже не отдавал себе отчёта, что везти-то её мне в принципе некуда. Дома жили отчим, сестра и мама. Но я думал, что как -нибудь выкручусь. В душе царила до ужаса бесшабашная весёлость, которая, думаю, присуща всем в молодости, я думал: а, пробьёмся как -нибудь, решим проблему, первый раз что ли?
Циля всё доставала и доставала вещи из шкафа, складывала и клала в чемодан. Всё было отлично, пока не достав какую -то шёлковую вещицу, она не уткнулась в неё лицом и не зарыдала вдруг во весь голос. Как я не пытался утешить её на этот раз, мне это не удавалось. Она рыдала так сильно, что мне порой даже становилось страшно. Но постепенно её рыдания всё же начали стихать. Через некоторое время она уже не плакала, а лишь конвульсивно вздрагивала плечами, то и дело хлюпая носом. На какой- то миг, она вдруг затихла и а потом вдруг булькнула, покачав головой:
– Знаешь, Лео, я очень плохой человек!
– Что ты! – Воскликнул я, удивившись этому. – Кто тебе такое сказал? Ты – лучшая! Лучше тебя никого нет!
Она закивала головой, а потом вдруг сказала непонятную для меня фразу:
– Ну, и пусть всё идёт, как идёт!
Глава седьмая
Крокодил
В город мы с Цилей ехали на том же старом автобусе, который перевозил нашу группу, а заодно и аппаратуру. Старик Зимкин ехал на переднем сиденье этого видавшего виды ПАЗика, Паша, Толик и Вилли расселись по бокам.
Мы с Цилей, прижавшись друг к другу, устроились на заднем сиденье. ПАЗик ревел, хрипя коробкой передач и выжимая из движка последнее. За всю дорогу никто из музыкантов никто в нашу сторону не обернулся, чтобы ободрить нас или сказать что -то доброе. Конечно, возможно, они это делали из соображений такта. Но у меня было странное чувство, что они просто не хотят нас замечать! Может, это и было первым нехорошим признаком… Потому что всё дальнейшее можно было назвать только одним словом – кошмар!
Хотя у меня дома нас ждал накрытый стол, где стояли водка, банка шпрот и хлеб, поужинать нам не удалось. Едва мы вошли, из ванной появился мой отчим с мокрыми волосами, из одежды на котором были лишь трико и шлёпанцы. Звали моего названного папашу Гена. Между собой мы вообще-то звали его крокодилом за свирепый нрав. Но сейчас это не имело значения.
Увидев, как оттопыриваются впереди у отчима штаны, я отвёл глаза, чтобы этого не видеть. Отчим стоял, беспардонно разглядывая Цилю. Вдруг он перевёл взгляд на меня и нехорошо ухмыльнувшись, спросил, ткнув в сторону Цили пальцем:
– Это кто?
Я промолчал.
– Вы бы это оделись что -ли…– сказала ему Циля. – А то смотреть неудобно!
– Кто это? – Повторил вопрос отчим, уперев в меня два мутных Нила с выпрыгивающими из них крокодильчиками.
– Это …никто. Пока никто. – Вздохнул я.
– Тогда можно я с ней первым? –Спросил Гена.
Как же я мог забыть про этого человека? – Лишь тут пришёл я в себя. Ведь он у нас в семье вроде крабчатого долгоносика испортит любой урожай! У меня было лишь одно оправдание своей забывчивости –любовь! Только она делает человека таким недальновидным, глупым, забывчивым, мечтательным и слепым. «Чтобы кто –нибудь сейчас зашёл и набил тебе рожу!», думал я. Как я в такие минуты жалел, что не умею хорошо драться! Ещё как назло, дома не было ни сестры, ни матери, чтобы они оттащили этого хама, и дали нам с Цилей хоть немного передохнуть с дороги.
– Как вы так можете говорить? – Спросила моего отчима Циля. – Мы ведь с вами даже не знакомы!
– Лопатин, – показав нечищенные зубы, протянул ей с кривой ухмылкой отчим руку: – Гена.
– Сегодня что, понедельник? – Спросила меня Циля, не замечая протянутой ей руки.
– Нет, сегодня вроде пятница,– пробормотал я в сторону.
– Странно… – Сказала она, опуская глаза.
Отчим, зло ухмыльнувшись, тоже опустил голову и вдруг сказал тихо: