Яков Пикин – Грешным делом (страница 22)
Вдруг её настроение резко поменялось, как это бывает у людей, которым пришла в голову неожиданная идея. Подскочив, она вдруг стала метаться по тётушкиной комнате, будто соображая, что ей нужно взять с собой в дорогу.
– Ты куда? – Спросил я.
– Лео, ты меня извини, но мне надо срочно вернуться домой, потому что он и её убьёт, – Сказала Циля, выпрямляясь, зажимая губами заколку и принимаясь убирать в хвост сзади растрёпанные волосы. Её глаза уже были абсолютно сухими. Вся она была напряжённой, будто сжатая пружина.
– Кого ещё он убьёт? –Не понял я.
– Мою бабушку. У меня из родичей только она и осталась. Каретов её доконает, если я немедленно не приеду!
– Почему?
– Да потому что это Гриша!
– Он что, убийца?
– Хуже! Фарцовщик! Ничего святого…У него денег полно. Он заплатит, кому надо и мою бабку просто со света сживут, изведут всякими издёвками!
– Он что, такой низкий?
– Каретов? Да этот гардероб его умней! С ним абсолютно не о чем говорить. Одни деньги на уме, весь дом завален импортом или, как его, экспортом…Он продаёт, сбывает, выручает, я даже стихи в его присутствии не могу читать, потому что ему выражение моего лица в такие моменты, видишь ли, не нравится! Я один раз дала ему задание купить одну вещь. Написала название на бумажке. Он приехал весь хмурый, бросил мне книжку и говорит: я думал Мандельштам это сорт пива!
Циля забегала по комнате, сжав виски пальцами:
– Зачем, зачем я вышла за него замуж? Господи, какая же я была идиотка! Наш брак с самого начала был ошибкой. Он даже начался с ошибки. Представляешь, его, Каретова, в ЗАГСе приняли за свидетеля! Мы туда толпой зашли, он ростом маленький, в льняной паре, а его друг, высокий такой, с галстуком и в пиджаке, оказался чуть позади и как бы между нами. Эта тётка говорит, а сама всё на его друга смотрит. Потом объявляет: новобрачные, распишитесь. Мы пошли. А она как заорёт: «свидетели потом!». Его за свидетеля приняли, понимаешь? Это был знак. И теперь, когда я встретила тебя, то просто лишний раз в этом убедилась. Дай мне время, прошу! Я обещаю, что разберусь с этим раз и навсегда!
– Время? Сколько тебе нужно времени? – Не понял я.
– Не знаю, месяц, год, нет, два. Лучше три! Да, за три года я всё разрулю.
– Циля, ты с ума сошла? Три года? А что я буду без тебя делать всё это, ты подумала? Я же тебя люблю, я жить без тебя не могу!
Она вдруг села на кровать, положив на свою руку мне на колено, и серьёзно посмотрела на меня:
– Ты слышал про Промискуитет?
Что то такое я слышал, только не помнил про что это и где.
– Ну, что -то вроде слышал, да. Но причём здесь это? – Пробормотал я.
– Слушай, Промискуитет, это такая философия. То есть, такое движение. У меня бабушка с самой революции проповедовала его в нашем богом забыто городке. Промискуитет учит, чтоб человек не замыкался на ком -то одном. Чтобы он был открыт для всех остальных. Понимаешь? Чтобы не думал, что он вот сделал с кем это с кем и теперь обязан этому кому -то по гроб жизни!
– Так что ты мне предлагаешь? – Захлопал я глазами. – Изменять тебе?
– Не изменять! Я предлагаю тебе, во -первых, меня не ревновать! Если я сказала, что люблю, что я буду с тобой, это случится, несмотря ни на что. Несмотря ни на какие мои отъезды и действия. Тебе надо просто довериться мне и ждать.
– Но Циля…
Она остановила меня регулировочным жестом:
– Лео, послушай, дай мне время, повторяю, я всё улажу и вернусь.
– Но Циля! – Я подскочил. – Как ты это собираешься уладить? Ты смеёшься? Три года! Ха! Как это возможно? Ты что, предлагаешь мне ждать тебя, как некоторые девушки ждут моряков из армии?!
– Неважно, три года это я так сказала, образно, может, я завтра вернусь, ну, то есть, не завтра, а на следующей неделе. Дело не во времени –а в результате!
Увидев смятение на моём лице, она подошла ко мне, села рядом, начав гладить мою щеку тыльной стороной ладони и приговаривая:
– Ты хороший, Лео, ты очень славный, мы с тобой обязательно будем вместе, только не сейчас, а немного позже, поверь …
– Боже, три года – это же вечность! – Стал стонать я. –Это невозможно, понимаешь!
– Ну что ты зациклился на этих трёх годах! Я же сказала просто образно. Иногда для человека неделя, как три года. А иногда три года, как один день. Всё условно…
– Циля…
Я смотрел на неё влюблёнными глазами. Неужели ты правда хочешь уехать?
– Ну, почему сразу уехать! Это де произойдёт не прямо сейчас, а, может, завтра, через неделю или две…Мы с тобой поживём, посмотрим друг на друга.
– Сколько поживём? – Спросил я.
Вместо слов, она потащила меня обратно к кровати, усадила и тут положила голову на мои колени, чтобы я мог видеть лишь стянутый резинкой гладкий и блестящий, немного похожий на лошадиный хвост её волос и не искал в её глазах человечности.
– Увидишь, время летит быстро… – донёсся её тихий, направленный в сторону противопожной стены глуховатый голос.
Странно, но вскоре после этого нашего разговора я успокоился. «Какая разница в самом деле, думал я, замужем она или нет, ведь мы любим друг друга. Допустим, есть где –то человек, формально считающийся её мужем. И что с того? Ездят же люди по доверенности на авто, который де-факто является их собственностью? Здесь, по-моему, тот же случай. Некоторое время я страдал, не зная, как представлять Цилю знакомым. Затем пришло решение. Я стал говорить: «Циля, жена», не уточняя, чья именно. По-моему, её это даже забавляло. Разговор о возвращении был на время снят. Циля будто вняла моим доводам и смирилась с тем, что ей не надо возвращаться.
Мы сняли однокомнатную квартиру в центре посёлка, рядом с тётиным домом, и начали с ней делать ремонт. Не припомню более изнурительной работы. Приклеив вместе обойный лист, мы падали на диван, чтобы заняться любовью. Потом, ещё лёжа, начинали обсуждать сделанное, водя пальцами по только что приклеенным обоям:
– У тебя здесь какая -то неровность…
– Потому что там приличный бугорочек был на стене, и с ним пришлось поработать…
– По –моему ты плохо с ним поработала. Он выпирает.
– Жопа, да?
– По очертаниям скорее колено. Давай оставим, мне нравится. Серьёзно, у тебя талант, что значит рука художника!
– Сейчас я лягну тебя. Больно!
– Минутку, а вот здесь рядом просматриваются нос, рот и чей -то фейс с колпаком, о –да это Буратино!
– Лео, я знаю один приёмчик…
– Я его тоже знаю, он называется удар языком по губам. Давай покажу…
– Размечтался! А пяткой между ног не хочешь!
– Ни в коем случае!
– Ладно, иди тогда ко мне, будем целоваться.
– Ни-ко-гда! Никогда я не буду целоваться с той, которая так плохо приклеила обои.
– Ну, всё, ты дождался!
Мы принимались возиться.
– Смотри, тут чьё -то лицо нарисовано! –Кричал внезапно я, тыча пальцем в стену. Она отвлекалась:
– Где?
Я успевал её пощекотать, потом обращался к стене:
– Да вот. Погоди, не хватает одного глаза, я его сейчас проковыряю…
– Только попробуй испортить мою прекрасную работу!
Начиналась снова борьба, во время которой Циля умудрялась бить меня локтём, и одновременно пяткой. Я в основном защищался. Надо сказать, что у неё, спортивно подготовленной, был неуемный темперамент. Наконец, не в вилах больше обороняться, я решил сдаться, сказав:
– Ладно, ты права, и так сойдёт. Не будем переклеивать. Знаешь, в этом одноглазом что –то есть. Лично меня он интригует. Напоминает Буратино в старости. Так сказать, вот, что бывает с теми, кто хочет узнать, что там за горизонтом и пройти сквозь нарисованный холст.
– А что бывает? – Спросила Циля, заинтригованная.
– Они умирают. Под обоими.
Мы опять стали хихикать, а потом толкаться. Устав от борьбы, какое –то время мы лежали вдвоём, беззвучно упиваясь весёлой белибердой, которую сами придумали. Если нас одолевал смех, то мы ржали во весь рот, забыв, что любой гулкий звук в пустой комнате соседи воспринимали, как склоку и ту же начинали барабанить в стену, чтобы призвать нас к тишине.