Яков Пикин – Грешным делом (страница 12)

Едва ли не каждую мою оплошность он сопровождал комментариями, типа: «метил в глаз, а попал в промежность» или «хотел дуплетом, а вышло ни раза!». Поначалу я в ответ на его реплики молчал. Но когда однажды, в ответ на то, что я зацепил нечаянно не ту ноту, он сказал: Тебе б навоз за слоном в цирке из клетки выносить, так хорошо ты пальцАми загребаешь», Толя Нигматуллин шепнул мне: «врежь ему тоже, чего ты боишься? Ответь ему»! И я начал отвечать. Свои главные уроки пикировки, кстати, я получил именно в этой группе.

Теперь, если Паша ворчал: «снял трусы, в носках запутался!», я тут же отвечал ему: «не учи отца сношаться!», даже ещё грубей ему отвечал. Но когда появились три эти девушки, мы ругаться перестали. Неудобно стало как -то выяснять при них отношения.

Зоя и Наташа казались мне очень компанейскими – но и только. Зато возле Цили я робел, как древний грек возле статуи Венеры. Её красота пугала меня и завораживала одновременно.

Улыбка её казалась мне восхитительной, походка невероятной, фигура божественной…Да что там! Она вся казалась мне богиней. Волосы у неё блестели, как у актрис в индийских фильмах, а одежда… Мне в то время казалось невероятным кощунством мысленно раздеть женщину, одетую в импортные джинсы "Леви"!

Циля держала всех на расстоянии. Мужчин особенно. Для меня она вообще была чем –то вроде музейной ценности, Катцетокоатлем женского рода, божеством, идолом из драгоценного металла, кумиром, к которому меня не подпускали мои персональные, жившие только в моей душе дикари.

Цвет её кожи напоминал мне умеренный юг, глаза ближний восток, руки богатую Америку. Она держала на дистанции и притягивала одновременно. В её присутствии хотелось кричать от радости и замкнуться в себе. Даже если Циля просто стояла и молчала, всё равно это было прекрасно. В её немоте было что –то от леденящей красоты севера, а в безмолвном взгляде нечто от морских сокровищ, которые встают перед глазеющими на морские волны матросам, перед тем, как навсегда исчезнуть в глубине.

Словом, Циля была лучшей из троицы и если бы кто –нибудь захотел меня в этом разубедить, я пожелал бы наглецу не проснуться наутро после Варфоломеевской ночи!

Родом Циля была из Торжка, города на Валдайской возвышенности. Её полное имя, как я говорил, было Сесилия. Так назвали её родители, которые, по её словам, погибли в авиакатастрофе. Из всех родственников у неё осталась только бабушка, которая, по словам Цили, её просто обожала.

С Зоей и Наташей Цилю свёл велокросс по Золотому Кольцу. Все трое занимались велоспортом, и то и дело швырялись фразочками, типа: «поедем сменами», «будем дёргать или устроим вертушку»? При этом Наташа, как правило, сгибались пополам от смеха, а Зоя, округлив рот, обводила всех удивлёнными глазами, словно не веря, что такая убогая тактика может привести их к успеху.

Наверно, если б Наташа не была похожа, когда не смеялась, на женщину с плаката: «Родина-мать зовёт!», то её бы тоже можно было назвать красивой. У неё была чудесная осанка, красивые полные руки, длинная шея, классический вылет линий плеч, большая упругая грудь и великолепной формы зад, который приковывал внимание всех мужчин, где бы она не появлялась.

Наташа по профессии была медиком. Зоя училась в университете на биолога. Фамилия её была Вогель. Из всей троицы она выглядела необычней всего: с рыжими волосами, гладкой кожей, ладной фигуркой и голубыми глазами, она словно сошла с пропагандистского немецкого плаката времён Третьего Рейха, где таких девушек изображали в качестве образца чистокровной расы.

Все три грации отлично одевались. Финские батники на клёпках, юбки «Райфл», джинсы "Леви" или "Ливайс", как правильно, кроссовки «Пума» -всё это лишь малая часть того, чем они нас в первый момент удивили… В нашей стране, где капиталистов называли "акулами", так хищно могли выглядеть лишь золотые рыбки советского аквариума. Позже я узнал, что мать Зои работала главным товароведом на оптовой продовольственной базе, а отец Наташи заведовал Профкомом, тем самым, который выдавал путёвки на зоны отдыха, вроде этой.

Единственным невыясненным моментом долгое время оставалось прошлое Цили. Например, было совершенно не ясно, кто является её источником финансирования. Бабушка? Это вряд ли. Как бы там ни было, с аккредитивом и у неё всё было в порядке.

Циля каждый день меняла наряды, удивляя всех роскошными импортными шмотками. Зоя и Наташа, как я уже сказал, тоже от неё не отставали. Но если Зоя старалась одеваться в рок –стиле, в майки, юбки и разноцветные кожаные куртки, одежду Наташи отличала какая -то первобытная дикость. От её разноцветных шорт, из под которых выглядывали края сладких аппетитных булочек, и футболок с сильно выпирающими наружу пальмами, по меткому замечанию Паши, у него возникало желание пойти и зарыться в "чьи-то физиологические джунгли".

Любые пошлые намёки в свою сторону или не дай бог сальности Наташа отметала сразу, причём иногда весьма грубо. Толик даже дал ей за это прозвище «наша оскорбинка через «о». Наташа в самом деле могла единственной из этой троицы отшить довольно брутально, но в целом, по словам того же Толика, была «то, что доктор прописал». Однако если подруги появлялась на танцверанде вместе, а впереди как обычно шла Наташа в коротком топике с заметно выпирающей грудью, то все тут же переставали хмуриться и начинали улыбаться.

Естественно, среди нас моментально началась конкуренция за право привлечь к себе внимание девушек. Каждый норовил сказать шутку посмешней. В конце концов, мы так раскрутили маховик остроумия, что из него посыпались шарики глупости. Однажды, мы с Войковым даже сцепились на крыльце бильярдной из –за того, что он обозвал меня «нахальным поцем». Я, естественно, не остался в долгу, назвав его "шмендриком", словом, значения которого я не знал, просто оно пришло мне в голову. И ещё почему то сказал ему: "иди, прыгни в воду и остудись, тупица несчастный"! После этого, углубившись в лес, мы крепко потузили друг друга.

Вернее, это он меня потузил, потому что тогда я ещё драться почти не умел. Короче, пока Паша держал мою голову у себя подмышкой, я просто сучил кулаками и ладонями в районе его таза, словно хотел погладить его брюки.

Обидевшись на Пашу после этого, я ушёл после этого, куда глаза глядят, долго ходил по ночному лесу, и, не найдя в темноте дороги к нашей зоне отдыха, заночевал в каком -то стогу на краю деревни.

Проснувшись утром, весь в синяках и царапинах, я с трудом отыскал дорогу, ведущую к зоне Отдыха. Всю дорогу я думал, что родился несчастным. Что ни одна девушка не захочет иметь со мной дела, потому что я моральный урод и к тому же не умею драться. Я представлял себе лицо Цили, такое красивое и недоступное и вздыхал, чувствуя невыносимую тяжесть в груди. Состояния, одно ужасней другого наваливались на меня. Я почти уже решил оборвать свою жизнь, сходив за верёвкой, как вдруг, проходя мимо какой -то опушки, остолбенел, увидев Цилю, которая делала на лужайке возле своего домика зарядку.

– Я думала, одна поднимаюсь в такую рань, – увидев меня, улыбнулась она. Заметив, что я молчу, она направилась ко мне. Подойдя ближе, она, сделав озабоченное лицо, поинтересовалась:

– Что это у тебя с лицом? Ты весь в царапинах.

Протянув руку, она коснулась моей щеки, оставив в воздухе невероятный запах фиалок.

«Те самые», подумал я. Только они не такие, как у Наташи, а совершенно другие!

– Где ты весь так оцарапался, чудик, спрашиваю? – Повторила она вопрос.

– У меня, между прочим, имя есть, -буркнул я, потерев лоб.

– И как же нас зовут? – Улыбнулась она, весело сверкнув глазами.

– Лео…Лео.

– Лео -Лео? Что это за имя! – Засмеялась она.

От этого ее взгляда сердце моё подпрыгнуло, а потом рухнуло, закатившись под желудок.

– Не Лео-Лео, а просто Лео! – Пробормотал я.

– Лео, это видимо прозвище, да? – Улыбнулась она. – А как тебя по –настоящему зовут – Лев?

– Почему Лев? Леонид.

– О-о, как царя спартанцев! – Засмеялась она.

От этих слов я весь покраснел от макушки до шеи. Циля, покопавшись в кармане олимпийки, вдруг вытащила из неё платок и, послюнявив его, приложила к царапинам на моей шее и на лбу:

– Щиплет? –Спросила она.

– Да, – поморщился я

– Так с кем –то подрался, царь спартанцев? –Спросила она. – С персами?

– Причём тут персы? Нет. Просто я шёл ночью, а меня ветки в лесу поцарапали.

– Кто же ходит ночью да ещё по лесу? Ты лунатик?

– Почему лунатик? Я не лунатик. Просто так вышло.

– Ладно. Пошли в дом, помажу тебе царапины. – Сказала Циля.

И она пошла в дом своей умопомрачительной травмирующей сознание походкой.

– А не больно будет? – Крикнул я ей вдогонку.

– Детский сад, ей богу! – Засмеялась она, оборачиваясь и демонстрируя белоснежный оскал.

Я пошёл за ней. Её с подругами домик стоял в сосновом бору, заботливо прикрытый сверху лапами елей, из-за которых вся крыша была усеяна иголками. Сквозь щель между крышей и водосточной трубой блестела мохнатая от росы паутина, освещённая первыми лучами солнца.

Циля шла впереди, чуть покачивая бёдрами, отчего у меня в животе стал нарастать тяжёлый камень, а перед глазами стали летать мошки. На крыльце с двумя ступеньками лежал мягкий коврик. Окрашенная светло –зелёной краской дверь легко открылась, задев литой колокольчик с пронзительно звонким голосом.