Яков Пикин – Девять кругов рая. Книга первая. Он и Я (страница 18)

Чисто внешне, если кому –то интересно: она была похожа на актрису Людмилу Шагалову в фильме «Дело №306», но как бы в её более приземлённом виде. В окрашенных хной Лилиных глазах то и дело мелькали озорные искорки. Она всегда что –то придумывала и никогда не отказывалась прийти, если её звали.

На первый взгляд Лилю ничего не заботило, кроме экспресс-секса, но это было обманчивое впечатление. Чем больше я её узнавал, тем большее убеждался, что её увлекают многие вещи, и что она не по годам развита и умна. Забегая вперёд, я хочу рассказать, какое впечатление она на меня производила, когда мы уже стали жить вместе.

Так вот, оказалось, что от матери – архитектора по специальности, ей досталась способность к проектированию, а от отца любовь к прекрасному. Ещё она писала стихи. Ну, или говорила, что их пишет. До сих пор помню две строчки из её стихотворения, посвящённого их несостоявшемуся браку с мужем: «Так долго вместе прожили, что вновь второе января пришлось на вторник, что удивлённо поднятая бровь, как со стекла автомобиля –дворник…». (Я тогда ещё не был знаком с творчеством Бродского).

То, что она пишет стихи, возвышало её надо мной, как останкинский шпиль над Шереметьевским замком. Тогда было очень модно цитировать поэзию. Особенно такие стихи, которые трудно было найти в магазине – Мандельштама, Вознесенского, Евтушенко, Ахмадуллину, Рождественского… Я, как многие люди того времени, талантами отдельных стихотворцев восхищался, но сам стихи не писал, считая их уделом людей возвышенных, к коим себя не причислял. Из –за этого любой, кто писал хоть мало –мальски приличные стихи, казался мне небожителем.

То обстоятельство, что Лиля сама пишет такие прекрасные стихи, дополнительно кардинально изменило моё отношение к ней. С этого момента всё, что она не делала или не говорила, было для меня свято.

Я стал прощать ей многие выходки и слова, поскольку понимал, что это – для поэзии. Нащупав во мне эту слабину, она стала потихоньку меня подчинять. Теперь она могла запросто отказать мне, чего не делала раньше, под предлогом того, что в голове у неё сочиняется новая поэма. Если я подходил к ней, и у неё в глазах было такое мечтательное выражение, это означало, что – тппру! – к ней подходить нельзя, она в процессе.

Вечерами, она мне непременно что –нибудь читала и надо сказать, это всегда было замечательно. Поскольку времени на книги, литературные журналы и газеты у меня не было, она могла мне вешать на уши лапшу сколько угодно. Признаться, в выборе стихов она была очень изобретательной и, если надо, могла сходить за ними далеко. В 15 –й век, например. Но, впрочем, не гнушалась и современностью.

Что меня удивляло, так это разнообразие образов, мест и событий в её сочинениях. Её поэтическая мысль могла блуждать во льдах Арктики, путаться в водорослях Саргассового моря и лакать, стоя на лапах, Подмосковную лужу. Она всегда цитировала каких –то авторов, которые я, будучи не специалистом, принимал за её творчество и мысленно ей за это аплодировал.

Потом стихи закончились, и начались классическая философия и проза, причём как литературная, так и документальная.

Оказалось, что её привлекают не только стихосложение и литература, но классическая живопись, модернистская скульптура, граффити, боди-арт, философия, а также всякие направления доктрины и учения, столь же разнонаправленные, как пацифизм или даже фашизм. Да, да, эта Лиля запросто могла процитировать Гитлера! Особенно, если чему –то категорически противилась. Или просто так. Лишь позже я стал понимать, что в голове у неё был полный компот. Но тогда я слушал её, открыв рот.

По правде говоря, мне не хватало тогда образования, чтобы возразить ей или поддакнуть. Она стала для меня чем –то вроде гуру. Её похоже не страшило, что однажды я могу прозреть и уличить её, так она в себя верила. То, как она себя видела, было похоже на гуляние по минному полю с плетёной корзинкой в руке, из которой высовывается милая морденция котёнка. Лишь теперь я понимаю, что она нисколько не обманывала меня, заявляя, что сочиняет. Просто она сочиняла не в литературном, а в повседневном что-ли смысле этого слова.

Я пытался у неё учиться, но это было невозможно. Надо сказать, что она не отдавала предпочтение ни одному из известных поэтических направлений, и в то же время использовала все их, не вникая в них глубоко, как это делают многие женщины.

Зато в том, что касалось поэзии жизни – тут она была универсалом! Придётся мне её немного классифицировать, чтобы вы поняли. Как имажинист она с увлечением плела макраме из мужских нервов. Как акмеист тратила всю себя без остатка в пору цветения, как реалист носила такую одежду, про которую любой бы сказал, что это тряпки, как футурист, она была запятой, которой выделяют мужские члены. Как символист, она вытаскивала нужное из тебя с помощью подтекста и оговорок, то есть, была ковшом экскаватора, который зарываясь в грунт незнакомой ей мужской души, тащит его наверх с целью найти в ней хоть какое –то золото. Наконец, как модернист она отдавала предпочтение всему новому, невзирая на последствия, то есть, пыталась забить гвоздь там, где этого совсем не требовалось. Наконец, вся эта история с любовью к поэзии работала у неё так же, как изобретённые неким парикмахером гибкие бигуди, с той лишь разницей, что она использовала их для завивки мужских мозгов.

В те моменты, когда Лиля не была поэтом, она была для меня добрым ангелом Перестройки, но только ангелом наоборот. Не ты перед ним, а он должен был встать перед тобой на колени, чтобы ты смог отпустить ему свои смертные грехи!

По правде говоря, в ней не было ничего, что при взгляде на неё дало бы тебе право воскликнуть: «о, какое чудо передо мной!». Но вместе с тем Лиля была той крохотной миниатюрой, в которой при известной доле усилий можно было рассмотреть всю необъятную и многоликую картину женской души. Короче говоря, Лиля была первой, в ком я серьёзно попытался разглядеть спутницу жизни.

Одевалась Лиля, как я уже сказал, заурядно. Сколько я её помню, она постоянно ходила в рубашке и штанах, засунув руки в задние карманы. Про таких девушек моя мама бы сказала – «шпана»! Выражение глаз у Лили было чуть насмешливым и, глядя на неё, мои губы инстинктивно тоже начинали раздвигаться в улыбке. Главным достоинством Лили лично я считал её необыкновенный, не в поэтическом смысле, а в физическом, язык – шершавый, с канавками, доставлявший мужскому органу невероятное удовольствие! Когда Лиля просто стояла вот так, как сейчас, засунув руки в карманы брюк, её колени слегка отгибались, как я уже говорил, назад, а стопы глядели чуть внутрь, что делало её немного косолапой, но всё –таки ужасно милой!

–Тебя уволили? –Повторила она свой вопрос.

– Вроде того, -кивнул я, глядя одновременно на неё и мимо неё, как это делал в фильмах американский актёр Чарльз Бронсон.

– Брось, не горюй, на этом кафе свет клином на сошёлся. – Заметила Лиля, и тоже, то ли пародируя меня, то ли издеваясь, направив взгляд куда –то в сторону. Как все сметливые женщины она умела мгновенно подстраиваться:

– Найдёшь себе другую работу.

– Это да, -кивнул я.– Но сейчас- то что делать?

Мы постояли, глядя перед собой, как двое накуренных в Нидерландах туристов, рассматривающих проезжающие мимо них рейсовые автобусы.

– Послушай, – нарушила молчание Лиля. – у моей мамы сегодня юбилей, она мне только что звонила. Вечером придут гости. Говорит, хочет утку на стол подать, а как её готовить – не знает.

– Чего там готовить, – хмыкнул я.

–Ну, да, это тебе повару, а она -то у меня архитектор, причём промышленных конструкций! Поможешь ей приготовить всё?

– Конечно. Почему нет? – Сказал я.

– Вот и хорошо. А то она спрашивает меня, у тебя повар есть знакомый? Я говорю -есть! Она как закричит: ура -а!

– Куда едем?

– На Разгуляй.

– Что?!

– На Раз –гу –ляй, -повторила она по слогам.

– Ничего себе. –Только и сказал я.

Тут, как видно, надо пояснить. Дело в том, что площадь Разгуляй была легендарным в Москве местом. Он находился рядом с тремя вокзалами, Ленинградским, Ярославским и Казанским, и считался едва ли не самым элитарным районом для проживания. В шаговой доступности от дома здесь были рестораны, музеи, исторические здания и, как я уже говорил, три вокзала, с которых можно было уехать сразу в три противоположных направлений. Кроме этого, здесь было два стадиона, куча разных магазинов, несколько станций метро, институты, чудесные скверы для прогулок, парки, храмы, клиники, театры и много чего ещё! И здесь у Лили были родительские хоромы? Ничего себе! Вот мама обрадуется! Моя, в смысле. Так Лиля завидная невеста? Это полностью меняет дело!

Сев на автобус-экспресс, который вёз пассажиров до одной из крайних станций метро Москвы, мы поехали к Лиле. Всю дорогу она рассказывала о своей несостоявшейся семейной жизни. Потом, внезапно запнувшись, вдруг спросила:

– Извини, а что у тебя за фамилия Кононов? Ты не родственник того актёра, который играл Нестора Петровича в «Большой перемене»?

– Понятия не имею, – признался я. – Всё может быть. Отца я не знаю. Мама вышла замуж за него и примерно через год с ним развелась. Мы жили в военной части в Сибири. Отец служил в лётной части. Всё было хорошо, пока вдруг не выяснилось, что он женился на матери, будучи не разведённым. И, хотя он не общался с бывшей женой, от которой ушёл, формально он оказался двоеженцем. Вскоре об этом стало известно командованию части. Поступок отца стал предметом обсуждения на офицерском собрании. Сослуживцы его осудили. Он был разжалован. Через пару месяцев ему пришлось уволиться из армии. Мы с мамой вернулись в Москву. Кто были его родственники, я до сих не знаю. А что, это имеет для тебя значение?