Яков Пешин – Рассказы 3. Степень безумия (страница 7)
Может быть, все-таки зацепилась за отошедший плинтус.
Включив фонарик, Андрей полез под диван. Свет рассеял темноту, и мальчик увидел, что щетка и впрямь зацепилась за край плинтуса. Он шумно выдохнул, подняв клубы пыли. В дальнем углу подросток увидел кучу тряпья – он не мог вспомнить, чтобы закидывал туда эту рухлядь. Тряпки покрывали странные темные пятна. От них шел неприятный, привязчивый запах.
Рядом лежал бесформенный темный предмет. Присмотревшись, Андрей узнал старую отцовскую шапку. Затем он заметил, что ворсинки на ней едва заметно двигались: в шапке кишмя кишели личинки моли. К горлу подкатила тошнота, и мальчик начал ползти назад, чтобы выбраться.
Что-то схватило его за руку, телефон выпал на пол фонариком вниз. В ту короткую секунду, пока он был еще в пальцах, Андрей успел заметить черную, сухую от пыли руку. Он вспомнил Тихона, приходившего ночью – и понял, что сейчас это был не он. Сейчас то же, что утащило Тишку, вцепилось в запястье самого Андрея.
– Папа! – что есть сил завопил мальчик, барахтаясь в пыли, которая забивала ему нос и рот. – П-а-апа-а-а!!!
Он услышал шаги, дверь комнаты распахнулась – но это был не отец. Рита, преодолев свой страх, подбежала к дивану и вцепилась зубами в штанину паренька, пытаясь вытащить его и упираясь для этого всеми четырьмя лапами.
Ее когти царапали ламинат. Лабрадор молча, упрямо тащила Андрея на свободу, но то, что держало его, не собиралось уступать. Наконец собачья преданность перевесила: хватка твари из-под дивана ослабла, из мрака послышался глухой, злобный вздох. Андрей почувствовал, как его вытягивают, сантиметр за сантиметром.
Тяжелые шаги – такие знакомые шаги отца, звук удара и жалобный скулеж Риты, а затем – треск предательски рвущейся штанины. Ткань расползлась, и Андрей остался лежать под диваном на две трети. Он хотел было рвануться и выползти, но не успел: его с новой силой схватили за запястья, утаскивая в душную, пыльную темноту.
Пыль окутала мальчика плотным коконом, забилась в легкие, глаза, ее затхлый вкус он ощущал на языке. Он не мог видеть, но чувствовал, как вокруг копошатся личинки. Затем стало совсем темно, и Андрей потерял сознание.
Прежде чем его начнут искать, пройдет весь день. Вернется с работы мать, которая от отца узнает, что «больной» Андрей ушел гулять без разрешения. В девять вечера она забеспокоится. В одиннадцать позвонит в полицию.
Опрос ничего не даст, камера не зафиксирует Андрея выходящим из подъезда, будет проведен обыск во всех квартирах, в первую очередь – в квартире семьи пропавшего.
Но полицейские не найдут ничего, кроме кучи хлама под старым «чебурашкой», в котором будет обнаружен телефон мальчика с включенным фонариком. Последний исходящий – пропавшему другу.
И смс с номера уже год числящегося пропавшим Тихона Степанова.
Дмитрий Николов
Теремок
Строфы ложились на листок нервные и неровные: буквы прыгали, строчки шатались пьяными, не умея держать строй. Так сверху выглядит парад пацанвы на курсах НВП. Миша перечитал и грубо, продавливая бумагу практически насквозь, зачеркнул все написанное сегодня. Не то. Но досада быстро сменилась успокоением. Мише одновременно хотелось и не хотелось дописать сонет, строфы которого давались ему с таким трудом.
Многочисленные чучела зайцев и лис пустыми и всевидящими глазами наблюдали за хозяином со стен.
Странно, он ведь никогда не писал стихов, даже не знал, что умеет. Теперь же Миша исправно садился каждое утро за стол и два часа, до будильника, выдавливал из себя новую строчку. Иногда ему не удавалась рифма, но чаще Мише казалось, что он упускает что-то существенное. За раз у него получалось написать не больше строфы, однако похвастаться новой строчкой можно было не каждую неделю. Иногда затишье длилось месяцами. Незадачливый поэт брал новый блокнот, куда переписывал уже сложенные строки, и, вырывая исчерканные листы один за другим, усердно старался приумножить свое богатство.
Сонет Миша не показывал никому. Да и кому было показать? Продавщице из ларька под домом? Безумной тете Маше, живущей этажом выше с сотней кошек, которую он считал единственно нормальной в этом молчаливом доме?
«Дом или домовина? – задумался Миша. Бабушка из Белоруссии, которую он практически не помнил, называла гробы «домовинами». – Почему запоминаются такие глупости, а что-то по-настоящему важное ускользает? Или это, наоборот, и есть важное? В любом случае, если лежишь в гробу, то терять все равно уже нечего».
И тетя Маша нравилась ему тем, что жила вволю. Нет, ее терзало собственное безумие, навязчивые страхи, но на людях она, по крайней мере, не позволяла себе этой высокомерной серьезности. Сам Миша, завидуя ее свободе, не мог до конца отказаться от привычного уклада.
Он посмотрел на часы и решил не досиживать последние сорок секунд. Сгреб бумаги, прошел на кухню, где выпил стакан воды и, заглянув по дороге в сортир, направился в кабинет. Все это время за ним наблюдали стеклянные глаза – голубые лисьи и серые заячьи. Лисы и зайцы стояли попарно, замерев в одинаковых позах на многочисленных полках в каждой комнате, санузле и даже на балконе. Место на стенах катастрофически заканчивалось, но Миша старался об этом не думать.
В кабинете звериный дух, перемешанный с вонью бальзамирующих растворов, только усиливался. Мускусный животный запах, острые химические отдушки и травяно-сенной аромат создавали здесь особенную, почти колдовскую атмосферу. Десятки взглядов следили за каждым Мишиным движением, но он уже привык к этому.
На резной дубовой подставке, задрав лапу, стояло чучело крупного кота болотного окраса. Уже готовое, за которым должны были вот-вот приехать, но Миша для проформы все проверил еще раз: вспушил, где надо, где не надо – пригладил. Инструменты, блестящие медицинской сталью под стеклянным колпаком, таксидермисту сегодня были не нужны.
«Неужели и этот не подойдет? И не надоело ему?» – подумал уже приевшуюся мысль Миша и услышал звонок в дверь.
На лестничной клетке стоял вечно помятый Вадик. Одет будто с чужого плеча, волосы из-под шапки-петушка торчат нестриженные, сальные. Нос красный, выдает простуду, а глаза, как обычно, танцуют без остановки, лишь бы не встречаться с хозяйскими. Если бы Миша не знал его так долго, легко принял бы за наркомана.
– Привет. Готов кот? – проскороговорил Вадик.
Вопрос был риторический, Миша никогда не проваливал сроков. К тому же кота он держал наготове.
– Сам как думаешь?
– Мое дело не требует размышлений: забрал, отдал, комиссию с обоих получил, – гость шмыгнул носом на сквозняке, пытаясь изобразить улыбку, – все дела.
Таксидермист протянул чучело Вадику, тот носком боязливо наступил на порог и принял кота.
– Много еще ему надо? – Миша деланно насупился.
– Я же сто раз тебе говорил, – прошмыгал посредник, – что кот ему нужен один. Один! Понимаешь?
– Не понимаю. Не понимаю! Пусть тогда потрудится объяснить
– Он сам не знает, – виновато скривился Вадик. – Да и какая тебе разница? Ты ж на его котах состояние сделал, небось.
Миша и сам не понимал, на что он взъелся. Ему ведь на самом деле было плевать, для чего этому хероманту – так презрительно он называл про себя заказчика, промышляющего на доверчивых гражданах приворотами и порчами – Рукавицыну столько одинаковых чучел одинаковых же котов. Платит исправно, работа идет, как на конвейере. Мишу ведь тошнит не от этих котов, а от жизни собственной.
Вадик в свою очередь хотел спросить, для чего чучельнику столько одинаковых зайцев и лис, но вовремя осекся. Протянул пачку купюр.
«Специально мелкими отлистали, чтоб казалось внушительней», – решил Миша.
– Да, тут еще такое дело, – не спешил уходить Вадик, – помнишь Виктора Степановича? Ну, ты ему еще кабана и волка делал. Так вот, у него лиса свежая, не хочешь взяться? Он тебе доверяет.
По лицу Миши пробежала тень. Тонко чувствующий опасность, посредник сделал шаг назад, но предосторожность оказалась лишней. Таксидермист провел ладонью перед глазами, словно дворник скользнул по невидимому лобовому стеклу, и почти спокойно ответил:
– Ты же знаешь, лис и зайцев я делаю только для себя. Если захочет продать – куплю. Нет – пошел на…
– Понял, но вдруг что – ты в курсе. Через час встречусь с Рукавицыным и, если очередной кот не подойдет, вызову тетю Машу. А там уже вы с ней разберетесь.
– Добро, – Миша закрыл дверь прежде, чем Вадик успел попрощаться.
Час. Нужно занять себя. Лисы и зайцы закончились, очередной кот сдан, и искать спасения за дверью кабинета нельзя. Стихи. Миша подошел к столу и сложил буквы в слова, а следом и слова в строфы. Нет, писать решительно не хотелось. Кастрюля щей, наваренных вчера, обеспечит его едой без малого на неделю. Оставалась ката.
В детстве Миша занимался карате, но постоянные переезды по стране вслед за отцом-военным поставили крест на серьезных достижениях. Хотя, быть может, дело было вообще не в этом. Крупный от природы, Миша рос, как и многие «большие» люди, добрым. Слишком. В тренировочных боях он бил медленнее и слабее, чем нужно, а на соревнованиях – напротив, войдя в раж, мог запросто перегнуть палку, сломать соперника. Поэтому больше всего ему нравилось искусство ката. Выполняя на пустом татами последовательность блоков и ударов, можно было оставаться наедине с собой. Опасный завораживающий танец, где каждое движение отточено до предела. Шаг вбок – рука взлетает в верхнем блоке, тут же шаг вперед – и удар ногой в корпус, и так далее. А потом снова, и снова, и снова…