Яков Пешин – Рассказы 3. Степень безумия (страница 13)

Мне не хотелось знать, был ли этот подарок от чистого сердца или попыткой избавиться от инфернального предмета. Все, что мне было нужно, так это вновь увидеть, как Туз претворяет мои страшные фантазии.

Арендовав повозку, я отправился в центр. Книга тоже отправилась со мной. Конечно, мне не стоило таскать такую вещь попросту зажав ее подмышкой, но в тот миг, будучи взволнованным, я не мог думать о таких мелочах.

Поиски лавки, чей адрес никак не всплывал в моей памяти, были долгими и бессмысленными, расспросы местных дельцов о Вальдемаре Байнурове также не дали плодов. Такое ощущение, что торговавшего диковинками басурманина не существовало вовсе. Впрочем, дабы избавиться от такой вещи, испугавшийся человек мог бы налгать что угодно. Не удивлюсь, если у него вообще не было лавки, а каждое его слово было частью хорошо отыгранного спектакля.

Ближе к темну мне, разочарованному, отчаянному и уставшему, пришлось вернуться домой.

Бросив книгу на стол, я пошел умываться. Сквозь журчание воды послышался шелест страниц. Точно помня, что не раскрывал ее, я поспешил вернуться в комнату. Радость чуть было не разодрала мне грудь, когда на страницах вновь закопошились возникшие из ниоткуда сморчки.

Приглядевшись к их крохотным лицам, я сразу узнал описанные собой типажи. Кучерявый толстяк, бритоголовый дылда, седой усач, патлатый парнишка в кепке – эти люди были рабочими фабрики; пусть вокруг них не было соответствующих декораций, я сразу узнал свое творение. Вторая глава начиналась – к моему удивлению, магия книги никуда не исчезла.

На границе листа появился Туз. В его крохотных зубах виднелась дымящаяся сигаретка, а в правой руке – графин с торчавшей из него тряпкой. Я помнил, что в стекле бултыхался именно керосин, однако, когда Туз поджег тряпку сигаретой и швырнул бутылку под ноги толпе, меня все равно проняла дрожь от восторга. Крича и разбегаясь, они сгорали заживо, а размалеванный убийца достал из кармана револьвер и принялся стрелять.

Выстрел в живот, выстрел в грудь – свинцовая смерть летала по невидимой фабрике, и никто не смел от нее уйти. Большинство пуль попало в уже обреченных, объятых пламенем людишек: Туз, по сути, лишь облегчал им страдания, но в этом и была моя задумка.

Отстрелив усачу пальцы, он истратил последний патрон. В экстазе я наблюдал, как кучерявый и патлатый бросаются на обезоруженного Туза с кулаками. Тут он вынимает из своего правого рукава новенький «Кухенройтер», прижимает дулом к патлатому и, надавив на спуск, выносит ему мозги. Свежее тело не успело даже упасть, как из левого рукава Туза показался маленький двуствольный «Дерринджер». Еще с самого начала я решил: у моего героя должен иметься козырь на любой случай. Как по мне, лучшей визуализации этого выражения придумать было нельзя.

Кучерявый старался вырвать у него оружие, но был обречен. Встретив грудью две пули, жертва пала навзничь, а Туз, подобрав чей-то молот, двинулся вперед. Ему предстояло добить выживших и полностью сжечь фабрику, и пускай происходившее было скупо на детали, удовольствие от просмотра мне было обеспечено.

Дни наблюдений, бессонные ночи экспериментов, и я, кажется, наконец понял, как устроена эта книга. Пусть природа ее происхождения по-прежнему оставалась не ясна, новые записи прояснили самое важное, по крайней мере важное для меня.

Книга отображала строго по главе за ночь. Время начала представления бывало разным, приходилось ждать между десятью вечера и часом ночи, но это стоило того. Писать можно любым инструментом. Как выяснилось, бронзовая ручка совсем не обязательна к использованию. Я перепробовал стержни, грифели, гусиное перо и даже собственный палец, измазанный чернилами, – все работало как часы.

Длительность сцены зависела непосредственно от размера текста, одну главу можно было растянуть на многие страницы или изложить в паре предложений, это не имело значения, книга отображала любой хронометраж. Жестокость происходящего, как и многие детали, напрямую зависела от качества текста. Если я хотел видеть пульсирующую струю крови из горла очередной жертвы или выпадавшие из брюха кишки, мне требовалось максимально красочно описать действо. В случае недосказанности мистическая сила всегда находила альтернативу и придавала образам собственный вид, что было отчетливо видно на персонажах массовки.

Повторный показ минувших глав не представлялся возможным. Попытки в точности переписать их на новые страницы ничего не дали. Правда, если быть честным, мне не очень-то и хотелось пересматривать законченный материал. Моя фантазия становилась все смелее, аппетиты росли, на ностальгию времени не было, а новые идеи так и лились из головы на желтоватую бумагу.

Впервые за долгое время похожие друг на друга серые будни наполнились цветом и жизнью. Пусть груз вины в отношении родни продолжал давить на плечи, я перестал хандрить и начал радоваться повседневным мелочам. Пока мне было куда сбежать от реальности, пока я мог придаваться любимым развлечениям, рутина переносилась куда легче. Бродя по городу по тем же истоптанным местам, я знал и помнил, что дома меня ждет мое маленькое персональное чудо.

Однако, чтобы уединиться с книгой надолго и страстно – по-настоящему – требовалось как следует подготовиться. Чтобы рассматривать сморчков на страницах было удобнее, я одолжил у знакомого филателиста настольную лупу. Он о чем-то спрашивал меня, что-то хотел обсудить, кажется его беспокоил недавний пожар на местной фабрике, но я не хотел его слушать и быстро ушел.

После я двинулся в продуктовую лавку. Там, набирая сухарей, консервов и дешевого вина для поддержания настроения, я заметил на прилавке мятую несвежую газету. В новостной колонке говорилось о двойном убийстве в Вологодской области. Некто убил женщину и ее маленькую дочь топором, а после скрылся с места преступления. Ужасно, но тогда, должен признать, мне не было до этого дела. Ужасы окружающей действительности лишь раззадоривали мое мерзкое эго, подталкивая меня писать еще смелее. Тихо усмехнувшись, я подумал, что смог бы создать сюжет похлеще, куда интереснее, и при этом совершенно не вредя невинным людям.

Закрывшись дома, я многие дни напролет наслаждался кровопролитием и не собирался останавливаться. Я писал все, что копилось в моем воспаленном разуме, все самое откровенное и грешное, все, на что только был способен человек. А крохотный Туз тем временем исполнял волю автора.

Несмотря на любовь к своему творению, я так и не придумал для Туза настоящего имени, мотивации или хоть какой-нибудь биографии. Все это было ненужно: от него не требовалось быть интересным и прописанным персонажем. Все, что он делал, так это убивал и насиловал, пытал и осквернял уже бесчувственные трупы.

Правда, вскоре с легкой руки автора персонаж все же приобрел черту характера… некоторого рода эгоцентризм. На всех своих жертвах Туз начал оставлять своеобразную подпись – карту соответствующей ему масти. В моем понимании, он не хотел путаницы в вопросах своей причастности к убийствам, а посему таким образом давал знать, с кем именно люди имели дело.

Что касается жертв, временами я приписывал им черты реальных людей, как правило своих знакомых, коих всей душой ненавидел. Смотреть на то, как в агонии корчатся именно их образы, было вдвойне интересно.

Туз топил в ведрах с помоями политиков, прижигал раскаленным металлом известных оперных див, давил под колесами локомотива моих бывших однокурсников и грыз глотки бывавшим в моей постели проституткам. Однажды я даже ненамеренно описал родного отца. Не помню, чтобы я старался точно передать его облик, но тот человек, которого показала мне книга, был похож на него как две капли воды. Надо сказать, наблюдать за тем, как Туз отпиливал ему ноги, а после орудовал над ним бритвой, было хорошей альтернативой настоящей ссоре с родителем. Жаловаться было не на что.

Страницы все никак не заканчивались, у меня имелось еще много места и немало идей. Я планировал разбомбить толпу людей с дирижабля и обзавести своего героя огромным развратным гаремом. Однако раздавшийся стук в дверь вернул меня к жизни.

На пороге меня ждали родители. Уже предвкушая их хулу, я начал приглаживать волосы, пытаясь хоть как-то облагородить свой неряшливый вид. Но вместо порицания услышал слова, полные заботы и тревоги. Волнуясь о непутевом, но все же единственном сыне, они хотели увезти меня за город в наше родовое поместье.

Перспектива беззаботной жизни среди слуг представлялась заманчивой. Я готов был отправиться без раздумий, но стоило мне спросить, в чем заключалась причина такого решения, как в меня полетели обвинения в полнейшей пустоголовости. Ведь, как оказалось, за время моего домашнего отшельничества в городе, да и во всей стране, происходили жуткие вещи. Сидя перед книгой, я совсем не читал газет и не слышал сплетен. Тем временем, исходя из слов родителей, обстановка вокруг начала напоминать столь излюбленный мной Гран-Гиньоль…

Массовые расстрелы в Волынской губернии, найденный склад отрубленных голов в Санкт-Петербурге, десяток свежих тел в Казани, взрыв ресторана в Подольске и прочие, прочие преступления. Все это происходило вокруг меня на самом деле. Пока я пребывал в мире фантазий, запуганный народ искал в стране иностранных шпионов, не зная, как еще объяснить всплеск необузданного насилия. Власти же в бесплодных поисках улик и виновных официально заявили, что не знают, стоит ли вообще связывать эти события между собой. Я многое пропустил…