Яков Осканов – Танец теней (страница 13)
Нужно сказать Михаилу Николаевичу, что в Ирий требуется срочно пригласить гидрогеолога, чтобы попытаться разобраться с природой самого водоёма и оценить риски его потерять, пока я занимаюсь изучением состава воды.
Я решительно пока не понимаю, что происходит с водой. Сегодня, когда набирал пробы, обратил внимание, что она стала необычно тёплой. Хоть погода и стоит солнечная, невозможно представить, чтобы солнце за один день так сильно нагрело озеро. Изменения произошли очень быстро, а я не вижу ни одной видимой на то причины. Пока что единственная правдоподобная гипотеза, объясняющая изменения, – появление источника на дне озера. А учитывая, что температура воды в озере поднялась, вполне возможно, что этот гипотетический источник имеет термальный характер.
Вода, которую я вчера дал Соне, помогла ей, и видимой разницы в лечебном эффекте я не вижу. Однако чувство тревоги меня не покидает, уж слишком быстро меняются физико-химические свойства воды. Подобные перемены не возникают на пустом месте. И мы не знаем, что за скрытые от наших глаз процессы происходят в озере и горных породах под ним.
От чтения меня оторвал далёкий стрёкот сороки. Я машинально вскинул голову, прислушиваясь. Стрёкот повторился. Я тихо поднялся с дивана и крадучись подошёл к стене возле окна, которое наполовину прикрывали тяжёлые бархатные шторы, потерявшие свой цвет от пыли и пятен плесени.
Стараясь действовать скрытно, я слегка оттянул ткань, посмотрел в окно через образовавшуюся между стеной и шторой щель. На лугу ни души. Мой взгляд скользил по кромке леса, но и там не было никаких признаков жизни.
На самом деле ничего особенного не произошло. Что угодно могло встревожить птицу. Любой зверь: пробегающая мимо лиса, взбирающаяся по дереву куница, бредущий мимо медведь – всё это могло быть причиной её беспокойства.
Я давно заметил, что одиночество усиливает чувство опасности. Да и чувство тревоги тоже. Одно и то же положение дел воспринимается совсем иначе, если рядом есть хоть кто-то. Даже собака в качестве компаньона поднимает дух. Но стоит остаться наедине с силами природы, тут же просыпаются инстинкты и обостряются чувства.
Я подождал пару минут, но сорока молчала, и никаких других звуков не доносилось. Тогда я немного размялся, потянулся, разгоняя кровь в затёкшей спине, и вернулся к дивану. Вновь раскурил трубку, устроился удобнее и продолжил читать.
Женщины неожиданно снова слегли. Их состояние резко ухудшилось. Вернулись прежние симптомы, и к ним добавились новые: конечности начали терять чувствительность, мышцы шеи затвердели. Больные кричат и жалуются на непереносимую головную боль.
Ломаю голову, неужели повторно заразились? А может, это и не болезнь вовсе, а отравление? Какая досада, что у нас нет врача. Все с надеждой смотрят на меня, ошибочно полагая, что если я профессор, то должен лучше остальных знать, что делать.
Сегодня я не работал над моими исследованиями. Большую часть дня старался анализировать навалившиеся на нас трудности. Не имея академического медицинского образования, я лишь могу наугад, следуя тем немногим знаниям, которыми располагаю, пытаться подобрать средство для лечения бедных женщин.
Я не знаю, какой природы эта болезнь и насколько она заразна. Но подозреваю, что заразна.
Чтобы исключить отравление, я опросил больных, не ели ли они чего-то вместе, чего не ели остальные. Из их ответов я понял, что они питались тем же, чем и мы. По крайней мере, Савелий и Иван в последние дни имели общие трапезы с жёнами, но остались совершенно здоровыми.
Именно поэтому я предполагаю, что болезнь заразна, – женщины проводили много времени вместе. Но остаётся загадкой, почему не заразились их мужья.
День сегодня выдался исключительно тяжёлый. Пишу перед сном, совершенно лишённый сил, в том числе и душевных. Состояние больных не улучшилось. Они почти перестали есть, и я поручил давать им побольше питья: воду и крепкий чай с малиновым вареньем. Мы соблюдаем карантинные меры. Все три женщины лежат в одной комнате, за ними ухаживают Савелий и Иван, и я захожу, чтобы наблюдать их состояние. Михаилу Николаевичу, Соне и Дмитрию Трифоновичу я строго запретил входить. Пока мы справляемся сами.
Спал плохо. С утра ходил смотреть больных. Их состояние усугубилось. Головные боли усилились. Жар не спадает. К этому добавились частичные параличи конечностей. Ничего из предложенных мной средств им не помогло. Мучительно смотреть на их страдания. Мне остаётся только давать им лауданум, чтобы облегчить боль и помочь забыться.
Не знаю, от лауданума ли или от болезни, больные стали терять рассудок. Невозможно даже опросить их о самочувствии. Параличи у них усилились. Сознание стало спутанным. Женщины временами перестают узнавать нас, не понимают, где они. У одной начался бред и, похоже, галлюцинации. Ей мерещатся кошмары. Она как заведённая повторяет: «Он пришёл! Он пришёл!». Лицо её совершенно нечеловеческое, искажённое ужасом. Я довёл дозы лауданума до предельных. Если дать больше, боюсь, это убьёт их. В те времена, когда действие лекарства ослабевает, больные начинают стонать и кричать. Это невыносимо слышать, но больше я ничем помочь не могу.
Надеюсь, завтрашний день принесёт хоть какое-то облегчение.
С утра жене (впрочем, скорее всего, вдове) пропавшего Степана стало совсем худо. Её практически полностью парализовало. У двух других женщин усилился жар и бред, им начали мерещиться какие-то видения и звуки. По всей видимости, что-то пугающее, ибо с их лиц не сходило выражение ужаса до тех пор, пока они не забывались после очередной дозы лауданума. Они стали пугаться света и умоляли завесить окна.
В обед жена Степана впала в оцепенение и вскоре после этого умерла. Савелий и Иван ходят, как безумные, и умоляют меня спасти их жён. Но что я могу сделать?! Я химик, а не врач. Их вера в меня неоправданна, и я не могу дать им никакой надежды. Они думают, что учёные знают всё! И сколько бы я ни пытался им объяснить, что не могу более ничем помочь их бедным жёнам, они не отходят от меня ни на шаг и упрашивают, чтобы я что-то придумал.
У Сони от нервов снова случился припадок, и мне пришлось провести какое-то время с ней, чтобы дать воду и дождаться, пока ей не станет лучше.
Фёдор начал заводить разговоры о том, что усадьба наша проклята, потому как место это нечистое, он сам слышал, как нэнг из партии разведчиков говорил, что в озере живёт какой-то дух местных туземцев. Он начал убеждать нас, чтобы мы бросили женщин и бежали в город, пока все не погибли.
К счастью, Михаил Николаевич находился в это время с Соней, а Дмитрий Трифонович велел Фёдору замолчать и не показываться на глаза, пока не соберётся с духом, ибо если хозяин услышит такое, то конюху не поздоровится.
К ночи обеим женщинам стало совсем плохо. Я дал им лауданум, а сам попробую заснуть, ибо силы мои давно иссякли, и я только чудом остаюсь на ногах.
Утром пришёл к больным и понял, что дело наше проиграно. По всей видимости, у них началась агония. Они больше не двигались и не реагировали на нас. Через час после моего прихода одна из них, жена Савелия, умерла. А к обеду и другая умерла.
На меня навалилась какая-то нечеловеческая усталость. Нет сил и желания писать, поэтому пропущу дальнейшие события этого дня. Скажу лишь, что женщин похоронили. И что будет дальше, я не знаю. Поручаю свою жизнь судьбе и завтрашнему дню.
Я решил сделать небольшую паузу, захотелось есть. Я вытащил из тюка галету и с удовольствием захрустел ею.
Итак.
Что я имею?
Степан пропал. Вероятнее всего, он погиб по одной из многочисленных причин, которые таятся в здешних диких лесах.
Болезнь женщин встревожила меня гораздо сильнее. В первую очередь тем, что я не знал такой болезни. Жар и головные боли могли являться признаками самых разнообразных недугов, но бред и галлюцинации указывали на поражение мозга. Однако описанные профессором симптомы не укладывались ни в одну известную мне клиническую картину.
Зловещим происшествием казалась и гибель спаниеля, а точнее, не сама гибель, а обстоятельства в виде таинственного символа на могиле и того факта, что никто из обитателей усадьбы не признался, что убил или хотя бы закопал найденный труп. Отчего умер пёс тоже неизвестно. Смерть могла наступить в силу разных причин, в том числе и естественных.
В общем-то я разделял подозрения, которые возникли у Стужина, и мысленно одобрил его решение быть начеку и не оставаться без оружия.
В этих краях обитали нэнги – древний вымирающий народ. Они не относились враждебно к русским, и с ними никогда не возникало серьёзных столкновений, насколько я знал. Однако это не исключало возможности, что кто-нибудь из нэнгов мог иметь личные мотивы вредить Стужину или кому-то из его людей. Впрочем, версия эта не годилась, так как убийство собаки и проведение языческого ритуала вряд ли могло быть проявлением мести.
Ещё немного поразмыслив, я пришёл к выводу, что окончательно отметать версию всё же не стоило. Ведь я судил рациональными мерками. Вполне возможно, человек, проводивший этот языческий обряд, мог искренне верить, что сотворённое им колдовство причинит реальный вред тому, на кого оно направленно.