Яков Осканов – Сердце зверя (страница 2)

К нам снова подошёл официант и принял заказ у дам.

На завтрак подавали кашу, яичницу, ржаной и пшеничный хлеб. После принесли чай и блины с вареньем. Под них и завязалась беседа. Мы обсудили, как водится, погоду, затем перешли на красоту здешних видов.

Неожиданно Наталья Александровна спросила:

– Вы прибыли сюда из Петербурга?

– Да, приехал по поручению Императорского общества акклиматизации животных и растений.

– Но родом вы не из столицы?

Я удивлённо вскинул брови.

– Вы очень наблюдательны. И что же меня выдало?

Она смущённо улыбнулась.

– Если быть откровенной, то всё. И ваша внешность, и то, как вы говорите. Вы откуда-то с юга?

– Да, я родился и вырос в Таганроге, учился в Одессе, а в Петербург прибыл совсем недавно и провёл там немного времени.

– Ах вот как! – она сразу оживилась. – Я полагаю, ваша родина совсем не похожа на окрестности столицы.

– Не похожа.

– И чем же?

– Пожалуй, всем. Как и я сам. Вы же только что это заметили, – я улыбнулся.

Матвей Георгиевич отставил чашку и присоединился к беседе:

– У вас там весьма интересный порт.

– Да? Я и не знал, что он какой-то необычный. И чем же он примечателен?

– Тем, что, в отличие от обычных портов, Таганрогский построили не в бухте, как того требует здравый смысл, а на мысу.

Морской инженер оседлал своего конька и выдал довольно обширную лекцию об устройстве портов вообще и уникальности порта в моём городе в частности. В другое время я счёл бы её если не увлекательной, то определённо познавательной. Но сейчас мысли мои занимало иное.

Пока Матвей Георгиевич рассказывал, я всё украдкой рассматривал Полину, которая действовала на меня магнетически, несмотря на некоторую странность в её наружности.

Нос с заметной горбинкой ломал правильность профиля, а капризно выпирающая нижняя губа и выдающийся острый подбородок придавали лицу упрямое выражение. Улыбка выходила несимметричной: один уголок губ поднимался выше другого, из-за чего казалось, будто в ней всегда таится тень насмешки.

Двигалась она порывисто, без той плавности, которую принято считать женственной: жесты возникали внезапно и так же внезапно обрывались, словно она каждый раз решала – стоит ли продолжать.

К её голосу, низкому, с лёгкой хрипотцой, честнее всего подходил эпитет «грубый».

Даже когда она молчала, её поза не выражала покоя – скорее, готовность в любой момент сменить положение, а то и вовсе подняться и уйти.

Но более всего меня поразили глаза: один серо-голубой, другой василькового тона. Понял я это не сразу, но когда заметил, уже не мог выкинуть из головы. Взгляд не таил кокетства или вызова, лишь ощущение невозможности дать ему простое определение.

Всё это по отдельности выглядело недостатками и, вероятно, ими и являлось. Но странным образом они не спорили друг с другом, а держались вместе, образуя нечто цельное. В девушке не чувствовалось попытки выглядеть лучше или притвориться иной. Она принимала себя без усилий и держалась естественно. И потому, вопреки всем этим формальным недостаткам, я поймал себя на мысли, что не могу подобрать для неё иного слова.

Она… прекрасна.

– А Чехова вам доводилось видеть? Он же, как и вы, из Таганрога.

Вопрос Полины вернул меня от размышлений к столу.

– Ну, скорее это я, как и он. Ведь, говоря о моём городе, обычно вспоминают именно Антона Павловича, ну или тот прискорбный факт, что у нас закончил свои дни император Александр I. Что касается Чехова, то да, мне доводилось его пару раз видеть, но говорить с ним лично удовольствия не имел.

– Ах, какая жалость! И где же вы его видели?

– В театре, разумеется, – улыбнулся я.

– В театре? В Таганроге есть театр?

– Да, и даже пара каменных домов имеется, – пошутил я. – Так что город у нас немаленький. О нашем порте вы уже знаете. Через него ведётся обширная торговля, и не только внутренняя. Думаю, не совру, если скажу, что в Таганроге располагается не менее трёх десятков иностранных консульств.

Было видно, что мой ответ удивил Полину и даже немного смутил.

– Расскажите подробнее: каков ваш город и на что похожа жизнь в нём? – попросила девушка. – Я впервые покинула столицу и, лишь уехав из родных мест, осознала, что большая часть нашей державы не похожа на Петербург и всё, что я привыкла видеть.

Некоторое время я успешно развлекал своими рассказами семейство Ипатьевых, они оказались прекрасными слушателями. Но потом почувствовал, что не могу сопротивляться накопленной усталости. Сытный завтрак и непринуждённая беседа оказали на меня снотворный эффект, и я, поставив точку в описании родного города, извинился и откланялся.

Сон мой получился долгим, и я проспал обычное время обеда. Поэтому ресторан оказался пуст, и я поел в одиночестве.

Большинство пассажиров предпочло после трапезы остаться на верхней палубе, ведь от воды тянуло прохладой, а с реки открывались чудесные виды. Туда же отправился и я, но прежде вернулся в каюту взять рисовальный блокнот и карандаш, чтобы выполнить пару этюдов окружающего пейзажа.

Есть у меня привычка делать в экспедициях карандашные наброски. В детстве я брал частные уроки рисования и проявлял определённые способности. Но академического образования так и не получил, потому мечтал завершить обучение, когда достигну почтенного возраста и оставлю дела. Мне хотелось создать серию картин по собственным эскизам о местах, где довелось побывать во время странствий.

Вернувшись на прогулочную палубу, я отошёл к леерному ограждению, чтобы никто не мешал, и присел на скамью. Затем вынул из кармана блокнот и пристроил на ноге. Следом привычно лёг в руку карандаш.

Я не стремился к точности, а лишь к тому, чтобы удержать общий вид: тёмную полосу леса на высоком берегу, изломанную линию воды, далёкие, почти растворяющиеся в мареве островки.

Пароход шёл ровно, и пейзаж медленно разворачивался передо мной. Я наметил изгиб русла, быстрой штриховкой обозначил тень от облаков, отметил место, где течение ломалось о песчаную косу. Всё остальное – деревья, даль, небо – осталось лишь намёком.

Иногда я останавливался и смотрел поверх бумаги, сверяя набросок с видом.

Закончив рисовать, я встал со скамьи, чтобы размять ноги, и, к своему удовольствию, увидел на другом краю прогулочной палубы Наталью Александровну и Полину.

Дамы сидели в плетёных креслах, расставленных на свежем воздухе для удобства пассажиров, и читали.

Когда я подошёл, они оторвались от чтения.

– Яков Аркадьевич, вы рисуете? – спросила Наталья Александровна, заметив у меня блокнот и карандаш.

– Да, немного.

– Покажете нам? – спросила Полина.

Я, конечно, показал, хоть хвастаться, по-моему, нечем.

Естественно, из вежливости дамы начали хвалить наброски, отчего мне стало неловко, и я поспешил сменить тему, обратившись к девушке:

– Вы так увлечённо читали. Могу я поинтересоваться, что за книга?

Она закрыла томик и показала обложку.

Я прочитал:

«ТАНЕЦЪ ТЕНЕЙ

Романъ

Н.А. Суздалевъ».

Автора я, конечно, знал, но романа такого не встречал, поэтому заинтересовался:

– Это какая-то новая книга?

– Наверное, мне её подарил папа перед поездкой сюда. Я не читала до этого книг Суздалева. А вы?

– В точности наоборот, думал, что перечитал его всего, но этот роман вижу впервые. Наверное, только недавно напечатали. Я в последнее время был слишком занят, чтобы иметь возможность развлекать себя чтением или следить за новинками. Как вам книга?

– Очень увлекла! Даже не верится, что это не выдумка. В предисловии Суздалев пишет, что история, изложенная в книге, – подлинная. Но тогда выходит, он отчаянный смельчак. Отправиться в таёжную глушь, в заброшенную усадьбу с недоброй славой, да ещё и в одиночку! Кто решится на такое? Вы бы решились?

– Пожалуй, нет! – я виновато улыбнулся и развёл руками. – Но Никон Архипович известный путешественник, опытный и обладающий безупречной репутацией. Не думаю, что он что-то приукрасил или тем более выдумал. И раз вы читаете книгу, значит, и сил он своих не переоценил. Так? Ведь пропади он в тайге, мы бы сейчас не обсуждали его новый роман.