Яков Нерсесов – «Свет и Тени» Последнего Демона Войны, или «Генерал Бонапарт» в «кривом зеркале» захватывающих историй его побед, поражений и… не только. Том V. Для кого – Вторая Польская кампания, а кому – «Гроза 1812 года!», причем без приукрас… (страница 35)
… Наполеон, безусловно, лучший полководец своей эпохи, наверняка уже отдавал себе отчет в том, что происходит: русские сумели отойти, не только сохранив свои силы, но еще чуть-чуть, и начнется непоправимое… соотношение сил начнет меняться в пользу России! Ведь число потерь Великой армии стало таким, что корпус Виктора уже получил приказ Бонапарта вступить в пределы России, а корпусу маршала Ш. П. Ф. Ожеро приблизиться к русским границам. В общем, «се ля ви», как говорят в таких случаях французы или, вернее, a la guerre comme a la guerre…
Понять русских можно и нужно: со времен Карла XII Россия не знала неприятеля в собственных пределах. Психологически ни русское общество, ни тем более армия не были готовы к отступлению, воспринимавшемуся тем болезненнее, что еще не забыт был весь ужас и позор Аустерлица с Фридляндом. Эмоции захлестывали разум. А когда это происходит с профессиональными вояками, для которых массовые смерти – явление обыденное, то… жди «бунта на корабле»…
Крайне критично высказывались в адрес Барклая Н. Н. Раевский с Д. С. Дохтуровым, причем, последний и вовсе говорил о нем как о человеке глупом.
Казачий атаман Платов после сдачи Смоленска явился к Барклаю в простом плаще, заявив, что никогда больше не наденет русского мундира, «так как это стало позорным». Этот невероятно сметливый и хитрющий предводитель казачьей вольницы и «немного пьянюга» явно начал «перегибать палку» и Барклай даже написал царю: «Генерал Платов… облечен слишком высоким званием, которому не соответствует по недостатку благородства характера. Он эгоист и сделался крайне сибаритом… было бы счастьем для армии, если бы Ваше Императорское Величество соблаговолили найти благовидный предмет, чтобы удалить его». Очень скоро Барклай сам найдет повод «удалить его».
Сказывалось и отсутствие единоначалия: Барклай-де-Толли, хотя и занимал пост военного министра, не являлся главнокомандующим всеми вооруженными силами и формально имел в своем подчинении лишь 1-ю армию. Александр I медлил с назначением главнокомандующего. Считается, что условия соблюдения секретности не позволяли Барклаю указать своим оппонентам, что он действует по плану, утвержденному самим царем. Лукавый государь, в свою очередь, тоже молчал, видя, что отступление вызывает осуждение в обществе.
Настроения армии того времени позднее ярко отобразил великий русский поэт М. Ю. Лермонтов, передав их словами ветерана:
Мы долго молча отступали,
Досадно было, боя ждали…
… рассказывали, что дело дошло до курьеза! Было замечено, что солдаты отступающей русской армии, проходя мимо верстовых столбов и читая на них оставшееся расстояние до Москвы, все больше и больше негодовали. Дабы хоть как то снизить накал недовольства среди армейских низов, было решено в спешном порядке убрать все верстовые столбы с тракта на Москву…
Недовольство в русской армии росло не по дням, а по часам. Не привыкли русские войска так долго отступать, как следует не помахавшись с врагом в открытом поле. Подобно опавшим осенним листьям зашелестели по армейским рядам анекдоты и песенки, зло высмеивающие Барклая. Все чаще говорили об умышленном отступлении и об «измене» «немца» и «чухонца» Барклая: простые солдаты по-своему относились к Барклаю-де-Толли – они, с легкой руки грузина Багратиона, называли его «болтай, да и только». Как-то подъехав к солдатскому биваку, на дежурный вопрос – «Хороша ли каша?» – Барклай получил многозначительно дерзкий ответ: «Хороша, да не за что нас кормят…» Дальше – больше: проезжая мимо одного из полков, он услышал себе вдогонку солдатское: «Смотрите! Смотрите! Вот едет изменщик». Далее последовала нецензурная брань.
Среди патриотично настроенного офицерства и особенно амбициозного генералитета все громче звучали голоса, требующие немедленной смены «умственно убогого» командующего – так пренебрежительно отзывался о нем Карл фон Клаузевиц (1780—1831) – в ту пору прусский штабной офицер из 1-го кавкорпуса русской армии.
Следует назвать наиболее «засветившихся» недоброжелателей «чухонца» в армейской среде: страна должна знать имена своих «героев» .
В первую очередь, упомянем такую неоднозначную и спорную фигуру, как участник легендарных Итальянского и Швейцарского похода «русского Марса» и всех последующих войн России и Франции, а потому слывший в придворных кругах большим стратегом, брат царя, Великий князь Константин Павлович. На самом деле, как и все мужчины из династии Гольштейн-Готторпов («Романовых»), он был всего лишь большим специалистом по плац-парадному фрунту.
Этот средний сын Павла Петровича, на пару с Беннигсеном интриговавший против Барклая, открыто обвинял «нерусского» Барклая в измене, внося тем самым немалую дозу лжи. «…Не русская кровь течет в том, кто нами командует. А мы, и больно, должны слушать его… " – патетически восклицал этот большой бахвал и откровенный хам – сын чистокровной немки (!) и почти такого же отца (!) – перед толпой жителей Смоленска, когда русская армия покидала город. Дальше – больше! Якобы от имени ряда видных генералов Беннигсена, Римского-Корсакова, Армфельда, принца Александра Вюртембергского, Тучкова 1-го и Ермолова он, как командир гвардейского корпуса 1-й армии, неожиданно пришел к Барклаю и грубо заорал, что у «немца, изменника и подлеца, продающего Россию, больше под командой он состоять не будет и со всеми своими гвардейцами переходит под начало Багратиона». Дальше понеслась такая нецензурная брань , что все присутствовавшие пожалели, что оказались ее свидетелями. Сам Барклай все молча выслушал и через два часа после происшествия предписал – генералу, Великому князю Константину Павловичу «Романову» ( – ) – немедленно сдать корпус генералу Н. И. Лаврову и отправиться со срочным пакетом в Петербург к своему брату – императору.
…, о генерал-лейтенанте (30.8.1811) (1761—11.9.1813, с. Сабурово, Орловского уезда, той же губ.), побывавшим в ходе Отечественной войны 1812 г., и начальником штаба 1-й Западной армии Барклая, и командующим 5-м пехотным (гвардейским) корпусом, в армии постоянно «травили» анекдоты. Так, например, рассказывали, что как-то на марше был объявлен гвардии привал. Глуховатый после контузии Николай Иванович рявкнул: «Ложись!» Все легли. Тем временем, из авангарда быстро приближалась маркитантская повозка. Ее возница громко вопил: «Сторонись! Сторонись!!» Тугому на ухо Лаврову послышалось «Становись!». Он и скомандовал «Становись!» Весь гвардейский корпус по команде встал в ружье. Прошло немного времени и, видя, что причин для особой тревоги вроде бы нет, Лавров поинтересовался у адъютанта: «Кто кричал „становись!“» В ответ он услышал: «Маркитант кричал „Cтановись!“» – «Слышу, что, да ?» Когда ему растолковали, что не адъютант, а всего лишь маркитант, то смутившийся генерал буркнул: «Так бы и говорили!» и снова громко рявкнул: «Ложись!» Весь корпус опять лежал, но уже от смеха…
Цесаревич сначала побледнел, затем покрылся красными пятнами, потом дико заорал, что если бы он не был наследником престола, то непременно вызвал бы негодяя Барклая на дуэль! В ответ он получил хладнокровное: «Если бы я не был главнокомандующим, я принял бы ваш вызов, но сие запрещено положением моим. И именно потому, что вы волею вашего августейшего брата состоите у меня по команде, извольте делать то, что вам приказано». Константину Павловичу, который совсем недавно похвалялся перед своей свитой «как он ловко „немца“ отимел», пришлось отбыть на рандеву к Александру I с пакетом в котором лежал приказ об его отстранении от должности командира гвардейского корпуса и удаления от действующей армии. Впрочем, известны и несколько иные интерпретации диалога и его последствий между Барклаем-де-Толли и Великим князем Константином Павловичем, но суть везде одинакова: командующий в рамках своих полномочий поставил зарвавшуюся августейшую особу на место, правда, не без ведома, «главного кукловода» – государя-императора, очевидно, заранее давшего на то свой царский «карт-бланш» в отношении братца-«держи-морды».
А ведь в памяти у всего патриотически настроенного офицерства еще живы были трагические примеры «немцев» Буксгевдена под Аустерлицем и Беннигсена под Фридляндом. И хотя Барклай в отличие от этих «немцев» не был наемником, а родился в России и начал службу в ее армии с нижних чинов, но в его ближайшем окружении оказалось очень много иностранцев, что само по себе наводило многих на мысль об измене. Правда, Буксгевдена уже не было в живых, а Беннигсена Барклай, пытаясь хоть как-то оградить свое реноме, дистанцировал от своего штаба. Но «машина злословия и противодействий» запустили и остановить ее Михаилу Богдановичу было не под силу. Тем более, что и в простонародье вовсю ходило патриотическое умозаключение: «Ему, инородцу, не дорога…»