Яков Нерсесов – «Свет и Тени» Последнего Демона Войны, или «Генерал Бонапарт» в «кривом зеркале» захватывающих историй его побед, поражений и… не только. Том IV. «Вторая Польская кампания, или Роковой поход в Россию сугубо в фактах» (страница 17)
Де-ла-Флиз, врач императорской гвардии, вспоминал устройство лазарета в большой каменной церкви (единственной недеревянной постройки), куда привезли несколько возов соломы, которую разостлали на полу для раненых гвардейцев. В Можайске Наполеон устроил огромный госпиталь. Трехдневную остановку штаб-квартиры Наполеона в Можайске (28—30 августа) военный историк Михайловский-Данилевский объясняет четырьмя причинами: простудой императора, отдыхом армии, подготовкой к новому сражению и подвозом артиллерийских снарядов.
Для охраны своих путей сообщений, Бонапарт оставил в Можайске наименее боеспособный из всех своих корпусов – Вестфальский корпус генерала Жюно, штаб которого располагался в Лужецком монастыре. Ему вменялось прикрывать дорогу к Смоленску. Императора озаботили неудовлетворительные дела в России, несмотря на выигранное, как он считал, сражение на Бородинском поле. В Можайске ему не давали покоя дела за Пиренеями, где после провала под Саламанкой его друга юности Мармона, дела складывались крайне опасно. Его беспокоило сильное сокращение численности корпусов Великой армии, которая вот-вот может превратиться в «Великую армию Теней». Его раздражало, что не было пленных и трофеев. Наполеон надеялся на предложения мира от Кутузова, готов был вступить в переговоры, в отдельные моменты его тревога за заходила так далеко, что он уже не хотел идти дальше Можайска.
В тоже время, поскольку русские войска продолжали ретироваться в Москву, для Бонапарта появился удобный повод оповестить Европу о своей очередной громкой победе. Правда, сообщение это было весьма запоздалым: лишь на пятый день после генерального сражения.
Таким образом, Наполеон изменил своей привычке заявлять об успехе сразу же после битвы «18-й бюллетень Великой армии» имеет пометку: «Можайск 12-го сентября 1812 г.»
Сам французский император уже покинул его: он прямой дорогой шел на Москву.
1 (13) сентября русская армия расположилась лагерем к западу от Москвы. Позицию выбирал начштаба Беннигсен: правый фланг армии был у деревни Фили, центр между селениями Троицким и Волынским, левый фланг перед селом Воробьёвым. Арьергард армии располагался на реке Сетунь. Протяжённость линии фронта составляла около четырёх километров. Сообщение между частями армии сильно затруднялось труднопроходимыми оврагами и речкой Карповкой.
Несмотря на мучившую его несколько дней сильную лихорадку, Барклай-де-Толли проинспектировал верхом предполагаемое поле боя и пришёл к выводу, что позиция губительна для русской армии. К тем же выводам после него пришли и А. П. Ермолов с К. Ф. Толем. На основании всех этих донесений перед Кутузовым встал вопрос о необходимости продолжения отступления и сдачи Москвы ().
В того же дня в Филях в избе крестьянина Михаила Фролова ( или, с легкой руки светоча русской литературы Л. Н. Толстого – — ), собрался Военный совет, точное число участников которого неизвестно.
Предстояло обсудить судьбоносный вопрос – дать ли после «ничейного» Бородинского сражения еще одну битву под Москвой, или оставить город без боя.
Поскольку протокола не велось, то основными источниками сведений о совете служат воспоминания Раевского и Ермолова, а также письмо Н. М. Лонгинова к С. Р. Воронцову в Лондон. Принято считать, что на нем присутствовали генералы М. Б. Барклай-де-Толли, задержавшийся в пути Л. Л. Беннигсен, Д. С. Дохтуров, А. П. Ермолов, П. П. Коновницын, А. И. Остерман-Толстой, сильно опоздавший Н. Н. Раевский(когда он все же подъехал, то Ермолов кратко ввёл его в курс дела), Ф. П. Уваров, полковник К. Ф. Толь, а также дежуривший в тот день генерал П. С. Кайсаров. Иногда в числе присутствовавших ошибочно упоминаются М. А. Милорадович и М. И. Платов, но первый отвечал за арьергард сдерживавший наседавшего врага, а второй в силу ряда «морально-этических» причин к тому времени совсем вышел из доверия у Кутузова и вряд ли мог быть позван на военный совет с такой судьбоносной повесткой.
Открывший заседание Беннигсен сформулировал дилемму – дать бой на невыгодной позиции либо сдать неприятелю древнюю столицу. Кутузов поправил его, что речь идёт не о спасении Москвы, а о спасении армии, так как рассчитывать на победу можно только в случае сохранения боеспособной армии. В своём выступлении Беннигсен объявил, что отступление обессмысливает невиданное кровопролитие в Бородинском бою. Сдача священного для русских города подорвёт боевой дух солдат. Велики будут и чисто материальные потери от разорения дворянских имений. Несмотря на наступавшую темноту, он предложил перегруппироваться и без проволочек атаковать противника. Его предложение в той или иной форме поддержали Ермолов, Коновницын, Уваров и Дохтуров.
В дискуссию первым вступил Барклай-де-Толли, подвергший критике позицию под Москвой, и предложивший отступать: «Сохранив Москву, Россия не сохраняется от войны, жестокой, разорительной. Но сберегши армию, ещё не уничтожаются надежды Отечества, и война… может продолжаться с удобством: успеют присоединиться в разных местах за Москвой приготовляемые войска». Он предложил отступить на Владимирский тракт и далее к Нижнему Новгороду, чтобы в случае разворота Наполеона к Петербургу успеть перекрыть ему путь.
Это мнение – () – поддержали Остерман-Толстой, Раевский и Толь. Последний указывал, что истощённая Бородинским побоищем армия не готова к новому столь же масштабному бою, тем более, что многие командиры выведены из строя ранениями. В то же время отступление армии по улицам Москвы произведёт тягостное впечатление на горожан. На это Кутузов возразил, что «армия французская рассосётся в Москве, как губка в воде», и приказал отступать через Москву на Рязанскую дорогу.
Опираясь на мнение разумного меньшинства, Кутузов принял решение, не давая сражения на неудачной позиции, оставить Москву (, ), чтобы сохранить армию для продолжения войны, а заодно сблизиться с подходящими резервами. Это решение требовало определённого мужества, так как мера ответственности за сдачу исторической столицы неприятелю была очень велика и могла обернуться для главнокомандующего отставкой. Никто не мог предсказать, как это решение будет воспринято при дворе и, тем более, наилукавейшим и крайне мнительным самодержцем Всея Руси. ()
По окончании совета Кутузов вызвал к себе генерала-интенданта Д. С. Ланского и поручил ему обеспечить подвоз продовольствия на Рязанскую дорогу. Армии, которая готовилась к бою, был отдан приказ отступать, вызвавший всеобщее недоумение и ропот. Отступление по городу производилось ночью. Решение об отступлении застало врасплох и московские власти во главе с графом Ростопчиным.
После двух дневных переходов русская армия свернула с Рязанской дороги к Подольску на Старую Калужскую дорогу, а оттуда – на Новую Калужскую. Поскольку часть казаков продолжала отступать на Рязань, наполеоновские лазутчики были дезориентированы и Наполеон в течение девяти дней не имел представления о местонахождении русских войск.
Ближе к вечеру 14 сентября в опустевшую Москву вступил Наполеон. Военным губернатором был назначен маршал Мортье, комендантом крепости и города – Дюронель. Уже в ночь с 14 на 15 сентября город был охвачен пожаром, который к ночи с 15 на 16 сентября усилился настолько, что Наполеон был вынужден покинуть Кремль.
Причин возникновения пожара могло быть несколько: то ли организованный поджог при оставлении города (); то ли поджог русскими лазутчиками () и уголовниками, намеренно выпущенными из московских тюрем Ростопчиным; то ли неконтролируемые действия наполеоновских войск, случайно возникший пожар, распространению которого способствовал общий хаос в оставленном городе.
Поскольку очагов у пожара было несколько, то не исключено, что в той или иной мере все версии имеют право на существование.
Пожар бушевал до 18 сентября и уничтожил бо́льшую часть Москвы. Из 30 тыс. домов, бывших в Москве перед нашествием, после того как французский император ее покинул, в ней осталась примерно 1/6 городских построек.
«Усевшись» в Москве, Наполеон принялся обсуждать дальнейший план военной кампании, в частности, поход на Петербург. Именно этого по некоторым данным особо опасались при дворе в северной Пальмире, в частности, в царской семье (). Но маршалы Наполеона возражали, они считали этот план невыполнимым – «идти навстречу зиме, на север» с уменьшившейся армией, имея в тылу Кутузова, немыслимо. Наполеон не стал отстаивать этот «прожект».